Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
14:53 

Далай Лама

Если проблему можно разрешить, не стоит о ней беспокоиться. Если проблема неразрешима, беспокоиться о ней бессмысленно.

14:20 

Махатма Ганди

Сначала тебя не замечают, затем над тобой смеются, затем с тобой борются, затем ты побеждаешь.

Мир достаточно велик, чтобы удовлетворить нужды любого человека, но слишком мал, чтобы удовлетворить людскую жадность.

17:27 

Эрих Фромм "Дзен-буддизм и психоанализ" (Erich Fromm)

Большинство людей, принадлежащих к западной культуре, в той или иной степени испытывают на себе влияние кризиса, сами не осознавая этого в полной мере. Тем не менее специалисты вполне единодушны как в признании существования настоящего кризиса, так и в определении его сущности. Этот феномен определяется понятиями «нездоровье» (« malaise »), «скука» (« ennui »), «болезнь века» ( maladie du siucle ). Речь идет об апатии, автоматичности человека, самоотчужденности, потере связи с другими индивидами и природой. Рационализм ставился человеком во главу угла до того времени, пока не приобрел в высшей степени иррациональные черты. Эпоха Декарта положила начало четкому разделению мышления и чувства: мышление рационально, в то время как чувство само по себе иррационально. Воплощение одного лишь интеллекта, человеческая личность призвана осуществлять контроль над природой. Смыслом существования становится производство все возрастающего числа материальных ценностей. При этом человек сам превращается в вещь, а обладание — в смысл жизни. «Иметь» теперь важнее, чем «быть». В то время как совершенствование человека было смыслом существования в греческой и иудейской идеологии, основы которой свойственны западной цивилизации, современный человек считает целью своей жизни усовершенствование технологии производства вещей. Осознавая свою неспособность разрешить противоречие между мышлением и чувствами, человек западного мира охвачен беспокойством, он подавлен и пребывает в отчаянии. Если на словах он называет жизненными ценностями богатство, самобытность и предприимчивость, то в действительности он не имеет реальной цели в жизни. На вопрос о цели существования и смысле испытываемых им в жизни трудностей западный человек не сможет дать вразумительного ответа. Среди наиболее вероятных ответов — жизнь ради семьи, ради получения удовольствий, ради зарабатывания денег... В действительности же никто не видит реального смысла своей жизни. Опасность и одиночество — вот то, чего человек стремится избежать априори.

В наши дни принадлежность человека к церкви становится в некотором отношении все более значимой, религиозные книги становятся бестселлерами, все больше людей обращаются к Богу. Однако эта видимая религиозность обусловлена в действительности отнюдь не духовными, а чисто материалистическими и нерелигиозными аспектами. Этот феномен можно рассматривать как вызванную конформизмом и стремлением к безопасности идеологическую реакцию человека на характерную для XIX века тенденцию, которую выразил Ницше: «Бог умер». Говорить об истинной религиозности здесь не приходится.

02:23 

Ясунари Кавабата

НЕМОЩНЫЙ СОСУД

Антикварная лавка располагалась на перекрестке. Перед входной дверью на тротуаре стояла фарфоровая статуя бодхисатвы Каннон ростом с двенадцатилетнюю девочку. Когда мимо проезжали трамваи, стеклянная дверь дребезжала,вместе с нею дрожала и статуя. Каждый раз, когда я проходил мимо лавки, мне становилось не по себе - а вдруг упадет и разобьется?
Однажды мне приснился сон...
Статуя вдруг покачнулась и стала падать. Я хотел поддержать ее, но неожиданно руки Каннон отделились от туловища и обняли меня за шею. Я отскочил - было что-то жуткое в оживших вдруг руках безжизненной статуи и в холоде ее фарфоровых объятий.
Каннон беззвучно падает и разбивается на мелкие кусочки.
И тут, непонятно откуда, появляется Она и, присев на корточки, торопливо собирает разлетевшиеся во все стороны блестящие осколки фарфора. Пораженный Ее внезапным появлением, я пытаюсь что-то сказать в свое оправдание - и просыпаюсь.
Я попробовал истолковать свой сон.
"Так же и вы, мужья, обращайтесь благоразумно с женами, как с немощнейшим сосудом..."
В то время мне часто вспоминалась эта фраза из Священного Писания. Слова "немощный сосуд" всегда ассоциировались с чем-то сделанным из фарфора. И еще: таким немощным сосудом была для меня Она.
Действительно, девушка - это нечто легкобьющееся. Что для нее любовь? Саморазрушение - можно ведь и так сказать.
В моем сне - не собирала ли Она торопливо свои собственные осколки, свое собственное, вдребезги разбитое тело?

1924

КАНАРЕЙКИ

"Дорогая! Я вынужден прервать обещанное молчание и написать тебе письмо. Всего лишь одно.
Дело в том, что я больше не с состоянии содержать канареек, которых ты подарила мне в прошлом году. Все это время за ними присматривала моя жена. Мне же оставалось только наблюдать, как она это делает. Я наблюдал и вспоминал тебя...
Помнишь, ты говорила: у тебя есть жена, а у меня муж - так что давай расстанемся. А вот если бы ты не был женат, вот тогда бы... Ну и так далее. И подарила мне на память двух канареек. Мол,птички эти - супруги. Вот поймал птицелов одного самца и одну самку да и посадил их в одну клетку. А птички эти никогда и не думали, что вместе окажутся. Говорила: смотри на них и меня вспоминай. Хоть это так странно - птичек дарить, но пусть в них живет память о нас с тобой. Конечно, они когда-нибудь умрут. Вот так же пускай и наша память умрет, когда тому придет срок. Вот как ты гвоорила...
А теперь я вижу, что канарейки скоро умрут. потому что умер человек, который за ними ухаживал. Ты ведь знаешь - я нищий и безответственный художник. С прихотливыми птичками мне не справиться. Скажу еще яснее: умерла жена, и теперь канарейкам тоже суждено умереть. Вот и получается, дорогая моя, что память о тебе сберегала моя жена.
У меня была мысль отпустить канареек на волю. Но только после смерти жены они тоже как-то ослабели. К тому же они не знают, что такое небо. Да и в ближайшем лесу канареек не водится, прибиться не к кому. А если почему-то им придется разлучиться, они погибнут поодиночке. Хоть ты и говорила, что вот поймал птицелов одного самца и одну самку да и посадил их в одну клетку...
В магазин их продать? Мне это не нравится. Ведь это твой подарок. Вернуть их тебе? Тоже нехорошо. Их кормила жена, а ты, может, про них и позабыла совсем. В тягость они тебе будут.
Повторяю еще раз. Птички живы потому, что была жива жена. Хоть канарейки - это память о тебе. Поэтому, любимая, я и хочу, чтобы они последовали вслед за женой. Дело ведь не только в памяти. Почему мы имели возможность полюбить друг друга? Потому что у меня была жена. Именно она избавляла меня от каждодневных тягот быта, и я мог думать о себе. В противном случае при встрече с тобой мне пришлось бы отвести глаза.
Так что, любимая, обращаюсь к тебе с просьбой. Можно ли мне убить этих птичек и похоронить в одной могиле с женой?"

1924

Что за обуза эта девственность! Вроде бы и не жалко этой поклажи, выкинуть эту дрянь на проселочной темной дороге или прямо с моста - в урну или в реку - очень просто, да только на ярко освещенной улице найти подходящее место не так-то легко. И если твоя первая женщина пожелает взглянуть, что же там у тебя в твоем багаже, тебе не останется ничего другого, как покраснеть. Ты ответишь, что там, в чемоданах, упакованы твои горькие чувства, и тут уж тебе, бездомному псу, больше ничего не захочется. Но если ты преодолеешь вот такого вот себя и узнаешь многих женщин, то еще острее почувствуешь, как снег налипает на подошвы, мешает идти. Уж лучше разуться и бежать по снегу босиком...

Любовь не делит средства достижения искомого на высокие и низкие.

17:48 

Джордж Гордон Байрон "Из дневника в Кефалонии"

Встревожен мёртвых сон - могу ли спать?
Тираны давят мир - я ль уступлю?
Созрела жатва - мне ли медлить жать?
На ложе - колкий терн; я не дермлю;
В моих ушах. что день, поёт труба,
Ей вторит сердце...

17:43 

Иоганн Вольфганг Гете "Фауст"

www.weblitera.com/title/?id=143&lng=3&l=ru

Wenn aus dem schrecklichen Gewühle
Ein süß bekannter Ton mich zog,
Den Rest von kindlichem Gefühle
Mit Anklang froher Zeit betrog,
So fluch ich allem, was die Seele
Mit Lock- und Gaukelwerk umspannt,
Und sie in diese Trauerhöhle
Mit Blend- und Schmeichelkräften bannt!
Verflucht voraus die hohe Meinung
Womit der Geist sich selbst umfängt!
Verflucht das Blenden der Erscheinung,
Die sich an unsre Sinne drängt!
Verflucht, was uns in Träumen heuchelt
Des Ruhms, der Namensdauer Trug!
Verflucht, was als Besitz uns schmeichelt,
Als Weib und Kind, als Knecht und Pflug!
Verflucht sei Mammon, wenn mit Schätzen
Er uns zu kühnen Taten regt,
Wenn er zu müßigem Ergetzen
Die Polster uns zurechte legt!
Fluch sei dem Balsamsaft der Trauben!
Fluch jener höchsten Liebeshuld!
Fluch sei der Hoffnung! Fluch dem Glauben,
Und Fluch vor allen der Geduld!
О, если мне в тот миг разлада
Был дорог благовеста гул
И с детства памятной отрадой
Мою решимость пошатнул,
Я проклинаю ложь без меры
И изворотливость без дна,
С какою в тело, как в пещеру,
У нас душа заключена.
Я проклинаю самомненье,
Которым ум наш обуян,
И проклинаю мир явлений,
Обманчивых, как слой румян.
И обольщенье семьянина.
Детей, хозяйство и жену,
И наши сны, наполовину
Неисполнимые, кляну.
Кляну Маммона, власть наживы,
Растлившей в мире все кругом,
Кляну святой любви, порывы
И опьянение вином.
Я шлю проклятие надежде,
Переполняющей сердца,
Но более всего и прежде
Кляну терпение глупца.

Laß in den Tiefen der Sinnlichkeit
Uns glühende Leidenschaften stillen!
In undurchdrungnen Zauberhüllen
Sei jedes Wunder gleich bereit!
Stürzen wir uns in das Rauschen der Zeit,
Ins Rollen der Begebenheit!
Da mag denn Schmerz und Genuß,
Gelingen und Verdruß
Miteinander wechseln, wie es kann;
Nur rastlos betätigt sich der Mann.
Отныне с головой нырну
В страстей клокочущих горнило,
Со всей безудержностью пыла
В пучину их, на глубину!
В горячку времени стремглав!
В разгар случайностей с разбегу!
В живую боль, в живую негу,
В вихрь огорчений и забав!
Пусть чередуются весь век
Счастливый рок и рок несчастный.
В неутомимости всечастной
Себя находит человек.

Allwissend bin ich nicht; doch viel ist mir bewußt.
Я не всеведущ, я лишь искушен.

День прожит, солнце с вышины
Уходит прочь в другие страны.
Зачем мне крылья не даны
С ним вровень мчаться неустанно!

Не умствуй о любви. Какой в том толк?
Живи. Хоть миг живи. Жить - это долг.

Вот солнце показалось! Я не смею
Поднять глаза из страха ослепленья.
Так обстоит с желаньями. Недели
Мы день за днём горим от нетерпенья
И вдруг стоим, опешивши, у цели,
Несоразмерной с нашими мечтами.
Мы светоч жизни засветить хотели,
Внезапно море пламени пред нами!
Что это? Жар любви? Жар неприязни?
Нас может уничтожить это пламя.
И вот мы опускаем взор с боязнью
К земле, туманной в девственном наряде,
Где краски смягчены разнообразней.

15:34 

Анаксагор

Ничего нельзя вполне узнать, ничему нельзя вполне научиться, ни в чем нельзя вполне удостовериться: чувства ограничены, разум слаб, жизнь коротка.

01:14 

Жан-Поль Сартр "Тошнота" (Jean-Paul Charles Aymard Sartre "La Nausée") (1938)

Дневник, по-моему, тем и опасен: ты все время начеку, все преувеличиваешь и непрерывно насилуешь правду.

Когда живешь один, вообще забываешь, что значит рассказывать: правдоподобные истории исчезают вместе с друзьями. События тоже текут мимо: откуда ни возьмись появляются люди, что-то говорят, потом уходят, и ты барахтаешься в историях без начала и конца - свидетель из тебя был бы никудышный. Зато все неправдаподобное, все то, во что не поверят ни в одном кафе, - этого хоть пруд пруди.

Одинокого человека редко тянет засмеяться.

Господи, как они дорожат тем, что думают одно и то же.

Может, собственное лицо понять невозможно. А может, это оттого, что я один? Люди, общающиеся с другими людьми, привыкают видеть себя в зеркале глазами своих друзей. У меня нет друзей - может быть, поэтому моя плоть так оголена? Ни дать ни взять - ну да, ни дать ни взять, природа без человека.

Вот оно, время, в его наготе, оно осуществляется медленно, его приходится ждать, а когда оно наступает, становится тошно, потому что замечаешь, что оно давно уже здесь.

Мои воспоминания - словно золотые в кошельке, подаренном дьяволом: откроешь его, а там сухие листья.

У меня не было приключений. В моей жизни случались истории, происшествия, события - что угодно. Но не приключения. И дело тут не в словах, я начинаю это понимать. Было нечто, чем я, не сознавая этого, дорожил больше всего на свете. Это была не любовь, Боже мой, нет, и не слава, не богатство. Это было... В общем, я воображал, что в известные минуты моя жизнь приобретала редкий и драгоценный смысл. И для этого не было нужды в каких-то особых обстоятельствах, нужна была просто некоторая четкость.

Что-то начинается, чтобы прийти к концу: приключение не терпит длительности: его смысл - в его гибели. К этой гибели, которая быть может, станет и моей, меня влечет неотвратимо. И кажется что каждое мгновение наступает лишь затем, чтобы потянуть за собой те, что следуют за ним. И каждым мгновением я безгранично дорожу - я знаю: оно неповторимо, незаменимо, - но я не шевельну пальцем, чтобы помешать ему сгинуть. Я знаю: вот эта последняя минута в Берлине ли, в Лондоне, минута, которую я провожу в объятьях этой женщины, встреченной позавчера, - минута, страстно мной любимая, женщина, которую я готов полюбить, - эта минута уже истекает.

Каких вершин я мог бы достичь, если бы тканью мелодии стала моя собственная жизнь.

Пока живешь, никаких приключений не бывает. Меняются декорации, люди приходят и уходят - вот и все. Никогда никакого начала. Дни прибавляются друг к другу без всякого смысла, бесконечно и однообразно. Время от времени подбиваешь частичный итог, говоришь себе: вот уже три года я путешествую, три года как я в Бувиле. И конца тоже нет - женщину, друга или город не бросают одним махом. И потому все похоже - будь то Шанхай, Москва или Алжир, через полтора десятка лет все они на одно лицо. Иногда - редко - вникаешь вдруг в свое положение: замечаешь, что тебя заарканила баба, что ты влип в грязную историю. Но это короткий миг. А потом все опять идет по-прежнему и ты снова складываешь часы и дни. Понедельник, вторник, среда. Апрель, май, июнь. 1924, 1925, 1926.
Это называется жить.

Пожалуй, ничем на свете я не дорожу так как предчувствием приключения. Но оно является по своей прихоти и мгновенно уходит,и когда оно уходит, я исчерпан до дна! Но неужто же оно наносит мне эти краткие иронические визиты лишь для того, чтобы доказать мне, что я прохлопал свою жизнь.

Если память мне не изменяет, это зовется необратимостью времени. Чувство приключения - это, пожалуй, попросту и есть чувство необратимости времени. Только почему оно присуще нам не всегда? Может, время не всегда необратимо? Бывают минуты, когда кажется, что ты можешь делать что хочешь: забежать вперед, возвратиться вспять - значения не имеет, а в другие минуты петли стягиваются, и вот эти минуты упускать нельзя, потому что начать сначала невозможно.

Трудно вообразить жизнь более яркую, чем та, что прожил он, но он ли ее творец?

Задумывается он редко, но во всех случаях, повинуясь особому наитию, действует именно так, как следует. В своем плутовстве он искренен, непосредственен, воистину великодушен и так же чистосердечен, как в своей любви к добродетели. Предав своих друзей и благодетелей, он со всем серьезностью обращает свои взоры к происшедшему, чтобы извлечь из него мораль. Он считает, что не имеет никаких прав на других, а другие на него, и дары, которые ему подносит жизнь, не заслужены им, но зато безвозмездны. Он страстно увлекается всем и так же легко ко всему остывает. А все его письма и труды писал вовсе не он - он заказывал их наемному писаке.

Обладать опытом - его профессия; врачи, священники, судьи и офицеры знают человека наизусть, словно сами его сотворили.

Вот что такое их опыт, вот почему часто говорю себе: от их опыта несет мертвечиной, это их последнее прибежище. Доктор очень хотел бы верить в этот свой опыт, он хотел бы скрыть от себя невыносимую правду: что он один и нет у него ни умудренности, ни прошлого, и разум его мутнеет,и тело разрушается. И вот он старательно возвел, благоустроил, обставил свой маленький компенсаторный бред: он уверяет себя, будто он прогрессирует. У него провалы памяти, мозг иногда работает вхолостую? Ну и что ж - просто он избегает теперь скоропалительных суждений молодости. Он больше не понимает того, что пишут в книгах? Ну и что ж - просто ему теперь не хочется читать. Он больше не может заниматься любовью? Но он немало занимался ей в свое время. А любовные шашни куда лучше иметь в прошлом, чем в настоящем, - на расстоянии можно судить, сравнить, обдумать. И чтобы хватило сил лицезреть в зеркалах свое покойницкое лицо, он пытается уверовать, что резец запечатлел на этом лице уроки опыта.

По-моему, мир только потому не меняется до неузнаваемости за одну ночь, что ему лень.

Право всегда оборотная сторона долга.

Опыт - это не просто прибежище, заслон от смерти. Это также и право - право стариков.

Прощайте, прекрасные изысканные лилии, покоящиеся в маленьких живописных святилищах, прощайте, прекрасные лилии, наша гордость и оправдание нашего бытия. Прощайте, Подонки.

Мне приоткрывалась истинная природа настоящего: оно - это то, что существует, а то, чего в настоящем нет, не существует. Прошлое не существует. Его нет. Совсем. Ни в вещах, ни даже в моих мыслях. Конечно, то, что я утратил свое прошлое, я понял давно. Но до сих пор я полагал, что оно просто оказалось вне поля моего зрения. Прошлое казалось мне всего лишь выходом в отставку, это был иной способ существования, каникулы, праздность; каждое событие, сыграв свою роль до конца, по собственному почину послушно укладывалось в некий ящик и становилось почетным членом в кругу собратьев-событий - так мучительно было представить себе небытие. Но теперь я знал: все на свете является только тем, чем оно кажется, а за ним... ничего.

Моя мысль - это я, вот почему я не могу перестать мыслить. Я существую, потому что мыслю, и я не могу помешать себе мыслить. Вот даже в эту минуту - это чудовищно - я существую потому, что меня приводит в ужас, что я существую. Это я, я сам извлекаю себя из небытия, к которому стремлюсь: моя ненависть, мое отвращение к существованию - это все разные способы принудить меня существовать, ввергнуть меня в существование. Мысли, словно головокруженье, рождаются где-то позади, я чувствую, как они рождаются где-то за моим затылком... стоит мне сдаться, они окажутся прямо передо мной, у меня между глаз - и я всегда сдаюсь, и мысль набухает, набухает, и становится огромной, и заполнив меня до краев, возобновляет мое существование.

Вдруг возникает низкий хриплый голос, и мир исчезает, мир существований исчезает. Этот голос принадлежал женщине из плоти. Надев свое самое нарядное платье, она пела перед пластинкой, и ее голос записывали. Женщина? Полноте! Она существовала тоже, как я, как Рольбон, я не хочу ее знать. Но есть это. Про это нельзя сказать: оно существует. Крутящаяся пластинка существует, воздух, пронзенный вибрирующим голосом, существует; голос, оставивший след на пластинке, существовал. Я, слушатель, существую. Все зполнено, повсюду существование, плотное, тяжелое, мягкое. Но по ту сторону всей этой мягкости, недосягаемая, совсем рядом и, увы, так далеко молодая, безжалостная и безмятежная - эта... эта четкость.

Они меня трогают, это правда, но в то же время мне чем-то противны. Они так далеки от меня, они расслабились в тепле, они лелеют в душе общую мечту, такую сладкую, такую хилую. Им хорошо, они доверчиво смотрят на эти желтые стены, на людей, им нравится мир какой он есть, именно такой, какой есть, и каждый из них пока черпает смысл своей жизни в жизни другого. Скоро у них будет одна жизнь на двоих, медленная, тепловатая жизнь, лишенная всякого смысла - но они этого не заметят.

Они будут спать вместе. Они это знают. Каждый из них знает, что другой это знает. Но поскольку они молоды, целомудренны и благопристойны, поскольку каждый из них хочет сохранить самоуважение и уважение партнера, поскольку любовь - это нечто великое и поэтическое и ее нельзя спугнуть, они несколько раз в неделю ходят на танцы и в рестораны выделывать на глазах у публики свои маленькие ритуальные, механические па...
К тому же надо как-то убивать время. Они молоды, хорошо сложены, им еще лет на тридцать этого хватит. Вот они и не торопят события, они оттягивают их, и они правы. После того как они переспят друг с другом, им придется найти что-нибудь другое, чтобы замаскировать чудовищную бессмыслицу своего существования. И однако... так ли уж необходимо себя морочить?

Ну и фарс! Все эти люди с самым серьезным видом восседают на своих местах и едят. Да нет, не едят - они подкрепляют свои силы, чтобы успешно выполнять лежащие на них обязанности. У каждого из них свой конек, и это не дает им почувствовать, что они существуют; нет среди них ни одного, кто не считал бы, что без него не может обойтись кто-то или что-то. Разве не сказал однажды Самоучка: "Никто не мог бы успешнее Нусапье предпринять такой обобщающий труд". Каждый из них занят каким-то крохотным делом, которое никто не мог бы делать успешнее. Никто не может успешнее вон того коммивояжера распродать зубную пасту "Сван". Никто не может успешнее этого интересного молодого человека шарить под юбкой своей соседки. Я тоже один из них, и, глядя на меня, они, должно быть, думают, что никто успешнее меня не сделает то, что я делаю. Но я-то знаю.

Гуманизм подхватывает и переплавляет в единый сплав все возможные точки зрения. Спорить с гуманизмом впрямую - значит играть ему на руку; он живет за счет своих противников. Есть племя упрямых, ограниченных людей, настоящих разбойников, которые всякий раз ему проигрывают - любую их крайность, самое злобное неистовство гуманизм переварит, превратив в белую, пенистую лимфу. Он переварил уже антиинтеллектуализм, манихейство, мистицизм, пессимизм, анархизм, эгоизм: все они превратились в различные этапы развития мысли, в ее незавершенные формы,все оправдание которых только в нем в гуманизме. В этой теплой компании найдется место и для мизантропов; мизантропия - это не что иное как диссонанс, необходимый для общей гармонии. Мизантроп - это человек, и, стало быть, гуманист в какой-то мере должен быть мизантропом. Но это мизантроп по науке, он умеет дозировать свою ненависть, он для того сначала и ненавидит человека, чтобы потом легче было его возлюбить.

Не существует ни Юности, ни Зрелости, ни Старости, ни Смерти...

Что я тут делаю? Чего ради ввязался в спор о гуманизме? Зачем эти люди здесь? Зачем едят? Правда, они не знают, что они существуют. Мне хочется уйти, убраться туда, где я в самом деле окажусь на своем месте, на месте, где я прийдусь как раз кстати... Но такого места нет нигде, я лишний.

Вещи созданы не для того, чтобы их трогали. Надо стараться проскальзывать между ними, по возможности их не задевая.

"Погода прекрасная, море зеленое, по мне, такой сухой холодок куда приятней, чем сырость". Поэты! А попробуй взять одного из них за отвороты пальто и сказать ему: "Помоги мне!" - он подумает: "Это что еще за краб?" и удерет, оставив свое пальто в моих руках.

Вещь, на которой я сижу, на которую я оперся рукой, называется сиденье. Они нарочно все сделали так, чтобы можно было сидеть: взяли кожу, пружины, ткань и принялись за работу, желая смастерить сиденье, когда закончили, получилось вот это. Они принесли это сюда, вот в этот ящик, и теперь ящик катится, качается, и стекла в нем дрожат, и в своей утробе он несет эту красную штуку. Да это же скамейка, шепчу я, словно заклинание. Но слово остается у меня на губах, оно не хочет приклеиться к вещи. А вещь остается тем, что она есть, со своим красным плюшем, который топорщит тысячу мельчайших красных лапок, стоящих торчком мертвых лапок. Громадное повернутое кверху брюхо, окровавленное, вздутое, ощерившееся всеми своими мертвыми лапками, брюхо, плывущее в этом ящике, в этом сером небе, - это вовсе не сиденье. С таким же успехом это мог бы быть, к примеру, издохший осел, который, раздувшись от воды, плывет по большой широкой реке брюхом кверху, плывет по большом, серой, широко разлившейся реке, а я сижу на брюхе осла, спустив ноги в светлую воду. Вещи освободились от своих названий. Вот они, причудливые, упрямые, огромные, и глупо называть их сиденьями и вообще говорить о них что-нибудь. Я среди Вещей, среди не поддающихся наименованию вещей. Они окружили меня, одинокого, бессловесного, беззащитного, они подо мной, они надо мной. Они ничего не требуют, не навязывают себя, просто они есть.

17:44 

Мартин Хайдеггер "О сущности истины" (Martin Heidegger "Wahrheitsbegriff") (1943)

Не является ли вопрос о сущности самым несущественным и ни к чему не обязывающим вопросом?

Философия никогда не сможет опровергнуть обыденный рассудок, так как он глух к ее языку. Она не посмеет пожелать когда-нибудь его опровергнуть, потому что обыденный рассудок слеп, чтобы видеть то, что она открывает взору, созерцающему сущность.
Вот почему мы считаем, что находимся в согласии с обыденным рассудком, поскольку полагаем, что уверены в многообразных "истинах" жизненного опыта и поведения, научного исследования, художественного воображения и веры. Мы сами поощряем сопротивление "само собою разумеющегося" против всякого притязания со стороны сомнения.

17:44 

Мартин Хайдеггер "Основные понятия метафизики"

Что есть человек? Венец творения или глухой лабиринт, великое недоразумение и пропасть? Если мы так мало знаем о человеке, как может тогда наше существо не быть нам чуждым?

Философия вовсе не заурядное занятие, в котором мы по настроению коротаем время, не просто собрание незнаний, которые в любой момент можно добыть из книг, но - мы лишь смутно это чувствуем - нечто нацеленное на целое и предельнейшее, в чем человек выговарвается до последней ясности и ведет последний спор.

Конечность не свойство, просто приданное нам, но фкндаментальный способ нашего бытия. Если мы хотим стать тем, что мы есть, мы не можем отбросить эту конечность или обмануть себя на ее счет, но должны ее сохранить. Ее соблюдение - сокровеннейший процесс нашего бытия, то есть нашей сокровеннейшей обращенности к концу. А в этой последней совершается в конечном итоге уединение человека до его неповторимого присутствия. Смысл единения не в том, что человек упорствует в своем тщедушном и маленьком Я, раздувающемся в замахе на ту или иную мнимость, которую считает миром. Такое уединение есть, наоборот, то одиночество, в котором каждый человек только и достигает близости к существу всех вещей, к миру.

Метафизические понятия для внутренне равнодушной и необязывающей остроты научного ума остаются вечно на замке. Метафизические понятия совсем не то, что можно было бы выучить повторять за учителем или человеком, именующим себя философом, и применять на практике. А главное, мы никогда не схватим эти понятия в их понятийной строгости, если заранее не захвачены тем, что они признаны охватить.

В нашем вопрошании и искании, в наших метания и колебаниях дает о себе знать конечность человека. То, что совершается в этой обусловленности концом, есть последнее уединение человека, когда каждый за себя как единсвтенный стоит перед целым.

Метафизика есть фундаментальное событие в человеческом бытии.

Метафизика есть вопрошание, в котором мы пытаемся охватить своими вопросами совокупное целое сущего и спрашиваем о нем так, что сами, спрашивающие, оказываемся поставлены под вопрос.

17:42 

Жак Деррида "Вопрос стиля" (Jacques Derrida)

"Женщина" - это как раз не любая вещь, не определенное опознаваемое явление, которое привнесено откуда-то и установлено на расстоянии, это не фигура, к которой можно или приближаться, или удаляться. Возможно, как неподлинная, неявленная, притворная, она являет собой бездну дистанции, расставление расстояния, напор пространства, чистого удаления - дистанцию как таковую, если можно так выразиться, длиннее которой быть не может.

Здесь мы должны обратиться к хадеггеровскому употреблению слова Entfernung (дистанцирование): оно означает отстранение, удаление - и избегание отстраненности, избегание отдаленности, избегание, образующее разрушение (Ent-) дали как таковой - сокровенную тайну близости.
Из этой щели, коткрытого просвета отстраненности, образовавшегося в результате дистанцирования, вырстает истина - от которой женщина последовательно отделяет и сама отделяется.
Не существует сущности женщины, ибо женщина отстраняет и отстраняется от самой себя.!!! В ее бездонных, непостижимых глубинах тонет всякая сущность, всякая подлинность и всякая бутафория, - вообще любое свойство. Ослепленный этим, философский джискурс идет ко дну: ринувшись, очертя голову, в бездно, тонет на мелководье. Не существует истины о женщине именно потому, что это !!!бездонное, крайнее отделение от Истины, эта неистинность и есть сама Истина. Женщина - одно из имено для этой неподлинности Истины.

Женщина (Истина) не позволяет овладеть собой.
Истина о женщине не дает себя взять.
То, что наверняка не позволяет овладеть собой, есть feminine. Не торопитесь переводить это как женственность, как женскую сексуальность, - все эти и им подобные имитирующие сущность фетиши - это как раз именно то, что надеется подцепить, не рассчитывающая на большее, глупость философа-догматика, беспомощного художника или неопытного обольстителя.

Женщина пишется. Это к ней вынужден прибегать стиль. Больше того: если бы стиль был мужчиной, написанное было бы женщиной...

Феминизм есть действие, посредством которого женщина стремится походить на мужчину, на философа-догматика, который домагается истины, науки, объективности - со всеми мужскими иллюзиями, с эффектом кастрации, который следует за ними. Феминизм желает кастрации, даже кастрации женщины. Он хочет утратить свой стиль.

Философ перестает быть истиной, когда он отделяет себя от нее, отсуждаясь тем самым от самого себя, и лишь гонится за ней по следу - и либо оказывается сосланным, либо позволяет идее отправиться в ссылку.

Совершенная женщина растерзывает, когда она любит.

Нет истины самой по себе, о половом различии самом по себе, о мужчине или о женщине как таковых; напротив, целостная онтология самого себя возникает как результат особого рода наблюдений, лавирований, присвоения, идентификации и проверки подлинности собственного "Я".

За мифологией подписи, за теологией автора из текста вырастает определенный биографический образ, и он оставляет нестираемую отметину, - метку, многозначность которой не поддается сокращению. У каждого имеется свой "гранит духовного фатума", который запечатлевает все эти отметины, и, сформировавшись таким путем за неопределенный срок, застывает неподвижной стеллой, чреватой всеми опасностями "монументальной истории".

03:26 

Уинстон Черчилль

Успех – не окончателен, неудачи – не фатальны: значение имеет лишь мужество продолжать.

22:19 

Рю Мураками - Кинопроба

Все меняется, а не только наш возраст.

Наверное, каждый считает, что и через десять лет будет жить в том же самом мире, да? И всем кажется, что они будут живы и станут старше на десять лет. Несмотря на землетрясения и повсеместный терроризм, все почему-то так уверены в этом, не так ли? <...> Чем бы ты ни решил заниматься, в этом сегодня нет никакой необходимости! За что ни возьмись, все равно: начиная свиданиями молокососов, которые слоняются по улицам, и заканчивая налоговой реформой. Не сейчас - так и ничего страшного.

Само собой, если человек не уверен в себе, он не может быть независимым, а тот, кто во всем полагается только на своего партнера, непременно будет несчастен. Непременно.

Торговля - это основа общественной деятельности. И то, что может быть продано, и то, что может быть куплено, - это вещь. На самом деле эти принципы, пожалуй, вполне применимы и к каждому конкретному браку, разве не так?

Игра в наши дни имеет такой аспект, что в капиталистическом обществе нам приходится становиться товаром. Иными словами, мы вынуждены быть конкурентоспособными. В женщинах слабо развит соревновательный дух. Женщина, в которой есть конкурентное начало, обречена быть несчастной.

02:26 

Кэнко-хоси "Записки от скуки" ("Tsurezuregusa")

Yo na sadamenaki kososhimijikire - Мир... В нем нет ничего определённого, но именно это и замечательно.

Mujyokan - чувство непостоянства бытия.
Mu - небытие.
Ko - пустота.
Yusyoku kojitsu - реалии древности.
Gedapu - освобождение духа.

Того, кто говорит мало, не надоест слушать.

Внешность и положение даны человеку от рождения, а сердце, если вести его от одной мудрости к другой, более совершенной, - разве оно не поддастся?

"Используй то, что имеется под рукой - от одежды и головных уборов до коня и бычьей упряжки. Не гонись за внешним великолепием", - значит в завещании светлейшего Кудзё. Рассуждая о придворных делах, монашествующий император Дзюнтоку писал также: "Императорские вещи - и плохие хороши".

Министр Сомэдоно, как написано в "Рассказах Старца Ёцуги", говаривал: "Чудесно, когда потомков нет, скверно, если они вырождаются".

Если бы человеческая жизнь была вечной и не исчезала бы в один прекрасный день, подобно росе на равнине Адаси, и не рассеивалась бы, как дым над горой Торибэ, не было бы в ней столько скрытого очарования. В мире замечательно именно непостоянство.

Достаточно долог даже год, если его прожить спокойно.

Такие вещи, как общественное положение и душевные качества, можно распознать и через ширму - по одной лишь манере высказываться.

Издревле среди мудрых богатые - редкость.

Некий отшельник - уже не помню, как его звали, - сказал однажды:
- Того, кто ничем с этим миром не связан, трогает одна только смена времен года.
И действительно, с этим можно согласиться.

С кем побеседуешь о старине, если персик и слива не говорят?

Как подумаешь о цветах сердца человеческого, что блекнут и осыпаются даже без дуновения ветерка, - становится печальнее, чем от разлуки с умершим, когда постигаешь переход в мир за пределами нашего, ибо не забыть ни одного слова из тех, коим некогда ты внимал столь проникновенно.
Поэтому были люди, жалвшие, что оскрасится белая нить, печалившиеся, что дорога разделится на тропы.

Богатство - это сводня, заманивающая бедствия и навлекающая беспокойства. Пусть после твоей смерти подопрут этими деньгами хоть Большую Медведицу - людям они ничего, кроме обузы, не принесут. И то, что глупцу они радуют взор и доставляют удовольствие, недостойно внимания.

В мире одинаково не задерживаются и тот, кто хвалит, и тот, кто хулит. Да и те, кто слушает их, тоже скоро уходят из этого мира. Захочешь ли после этого кого-то стыдиться, кому-то быть известным? Хвала - это лишний источник хулы. Нет даже никакого проку и в посмертной славе. Стремиться к ней - третья по счету глупость.

Где появляется мудрость, там и ложь, а таланты приумножают мирскую суету.
Внимать тому, что передают, познавать то, чему учат люди, не есть истинная мудрость. Что же можно назвать мудростью?
Хорошо и нехорошо суть одно и то же.
Что же называть хорошим?
У истинного человека нет ни мудрости, ни добродетелей, ни достоинств, ни имени. Кто же знает его, кто расскажет о нем? И не потому, что добродетели он прячет, а глупость выгораживает. Это бывает потому, что грани между мудростью и глупостью, прибылью и убытком для него не было изначально.

Все в мире - ничто; ничто не достойно ни речей, ни желаний.

Некий человек пожаловался как-то высокомудрому Хонэну:
- Во время молитвы "Поклоняюсь будде Амитабха" меня клонит ко сне, и я пренебрегаю молитвой. Как мне от этого избавиться?
- Как проснешься, твори молитву, - ответил ему святейший.

Ошибаться - это не что иное, как медлить в делах, кои должно вершить быстро, и слишком торопиться с теми, которые должно делать не спеша.

В любом, даже малом деле, хорошо, когда есть наставник.

Тот, кто утверждает, что если Учение у тебя в душе, то неважно, где ты живешь; что можно жить в миру, и это не будет помехой на пути к будущей жизни, - не имеет никакого понятия о будущей жизни.

Разве тот, кто бежит от пожара, кричит: "Минутку погодите!" Когда хотят спасти свою жизнь, забывают про все и бросают даже имущество. А разве жизнь ждет человека? Смерть приходит быстрее, чем бьет струя воды или столб пламени.

Может быть, это потому, что правда никому не интересна, но из того, что рассказывают в этом мире, большая часть, - ложь.

Мудрый человек удивительных историй не рассказывает.

Наверняка грядет лишь старость и смерть. Приход их близок и не задержится ни на миг. Какая же радость в их ожидании? Заблудшие не боятся этого, в безумной страсти к славеи доходам они не оглядываются на приближение конечной точки жизненного пути. А глупые люди, видя приход смерти, падают духом.
И все потому, что, полагая, будто жизнь их вечна, они не знают закона изменчивости.

Если ты живешь в миру, то сердце твое, увлеченное прахом суетных забот, легко впадает в заблуждение; если ты смешался с толпой, то даже речь твоя, подлаживаясь под слушателей, не отражает того, что лежит на душе, - ты угождаешь одному, ссоришься с другим, то злишься, то ликуешь.
Но и в этих твоих чувсвах нет постоянства; в твоем сердце сама собой возникает расчетливость, и ты беспрестанно думаешь о прибылях и убытках. Заблуждения твои выливаются в пьянство. Пьяным ты погружаешься в грезы. Люди все таковы: они бегут, сетятся, делаются растерянными, забывают об Учении.
Если даже ты не познал еще истинного Пути, все равно порви узы, что связывают тебя с миром, усмири плоть, не касайся суетных занятий, умиротвори душу - и тогда ты сможешь сказать, что на какой-то миг достиг блаженства.
Кстати, и в "Великом созерцании" сказано: "Порви все узы, что связывают делами, знакомствами, интересами, учением".

В любом деле лучше делать вид, будто ты в нем несведущ.

Всякому человеку нравится лишь то занятие, от которого он далек.

Достигнуть славы можно лишь после того, как поломаешь в битве меч, истратишь все стрелы и в конце концов, не покорившись врагу, без колебаний примешь смерть. Пока ты жив, похваляться воинской доблестью не следует.

Война - это занятие, чуждое людям и близкое диким зверям и птицам: тот, кто ратником не родился, напрасно увлекается этим занятием.

Старинная вещь хороша тем, что она не бросается в глаза, недорога и добротно сделана.

Стремление всенепременно подбирать предметы воедино есть занятие невежд. Гораздо лучше, если они разрозненны. <...> Вообще, что ни возьми, собирать части в единое целое нехорошо. Интересно, когда что-либо незакончено и так оставлено, - это вызывает ощущение долговечности жизни. Один человек сказал как-то:
- Даже при строительстве императорского дворца одно место специально оставили незаконченным.

Ежели нет в человеке смирения, то он не может не быть обманщиком. Человек, лишенный смирения, обычно испытывает зависть, видя мудрость другого. Часто последний дурак смотрит на мудрого человека с ненавистью.

Подражать глупцу нельзя ни в коем случае. Если уподобляясь помешанному, человек побежит по дороге - это помешанный. Если, уподобляясь злодею, он убивает другого человека - это злодей. Подражающий скакуну сродни скакуну, подражающий Шуню - последователь Шуня. И тот, кто, пусть даже обаном, стремится быть похожим на мудреца, должен называться мудрецом.

Безмерны границы изменчивости: кажется, вещь существует, а ее нет, у того же, что имеет начало, нет конца.
Цели недостижимы, стремления безграничны. Сердце человека непостоянно. Все сущее призрачно. Так чему же застыть хотя бы на мгновение?

Конечно, плохо, когда в благоприятный день творят зло, и конечно же хорошо, когда в неблагоприятный день совершают добро, - так можно сказать. Добро и зло зависят от самого человека, а не от выбора дня.

Новичок, не держи две стрелы! Понадеявшись на вторую стремлу, ты беспечно отнесешься к первой. Всякий раз считай, что другого выхода у тебя нет и попасть ты должен этой единственной стрелой!

Не перечислить того, что, пристав к чему-либо, вредит ему. Для тела это вши; для дома - крысы, для страны - разбойники; для ничтожного человека - богатство; для добродетельного - сострадание; для священника - законоучение.

Говорят, что вообще мужчину надо специально воспитиывать, чтобы над ним не смеялись женщины.

Если бы не было на свете женщин, мужчины не стали бы следить ни за одеждой, ни за шляпами, какими бы они ни были.

По натуре все женщины испорчены. Они глубоко эгоистичны, чрезвычайно жадны, правильного Пути не ведают и очень легко поддаются одним только заблуждениям, а что касается искусства вести разговор, то они не отвечают даже тогда, когда их спрашивают о чем-нибудь незатруднительном.
"Может быть, это из осторожности?" - подумаете вы. Ничуть не бывало: в разговоре они выбалтывают совершенно неожиданные вещи, даже когда их не спрашивают. А если кто-нибудь считает, что их превосходство над мужским умом заключается в мастерстве пускать пыль в глаза, стало быть, он не знает, что все женские уловки обнаруживаются с первого взгляда. Женщина - это существо неискреннее и глупое. Всяческого сожаления достоин тот, кто добивается благосклонности женщины, подчиняясь ее прихотям.
Если это так, зачем же робеть перед женщиной? Если встретится умная женщина, она будет непривлекательна и холодна. Женщина может казаться и изящной и интересной, только когда, ослепленные страстью, вы послушно исполняете ее капризы.

Мы не задумываемся над тем, что такое миг, но, если миг за мигом проходит, не останавливаясь, вдруг наступает и срок, когда кончается жизнь. Поэтому праведный муж не должен скорбеть о грядущих днях и лунах. Жалеть следует лишь о том, что текущий миг пролетает в пустую.

В те минуты, когда человек забывает о мгновениях, как бы эти минуты ни были коротки, он подобен покойнику. Когда же спросят, зачем жалеть мгновения, можно ответить, что, если нет внутри человека тревоги, а извне его не беспокоят мирские дела, решивший порвать с миром - порвет, решивший постигнуть Учение - постигнет.

Не следует играть на выигрыш; нужно стремиться не проиграть. Заранее обдумай, какие именно ходы могут оказаться самыми слабыми, и избегай их - выбирай тот вариант, при котором проигрыш можно оттянуть хотя бы на один ход.
Руководствуясь этими же принципами, ты постигнешь Учение. Таковы же приемы усмирения плоти и обороны государства.

Тяга ко всему редкостному, стремление противоречить есть несомненный признак людей ограниченных.

Чтобы превзойти в чем-то людей, следует думать лишь о том, чтобы, занявшись науками, превзойти их в мудрости. Когда вы постигнете Учение, то поймете, что не должно похваляться добродетелью и ссориться с товарищами. Только сила Учения позволяет нам отказаться от высокого поста и отвергнуть выгоду.

Даже мудрейшие люди, умея судить о других, ничего не знают о себе. Но, не познав себя, нельзя познать других. Следовательно, того, кто познал себя, можно считать человеком, способным познать суть вещей.
Не сознавая безобразности собственного обличия, не сознавая собственной глупости, не сознавая своего невежества в искусствах, не сознавая ничтожности своего общественного положения, не сознавая того, что годы твои преклонны, не сознавая того, что сам ты полон недугов, не сознавая близости своей смерти, не сознавая, как несовершенен путь, которому ты следуешь, не сознавая собственных своих недостатков - тем более не постигнешь чужих поношений.

Вообще-то стыдно навязываться людям, когда тебя никто не любит. Безобразные обличьем и подлые сердцем выходят на люди и занимаются службой; недоумки водятся с талантами; бездарные в искусствах - завсегдатаи и тончайших мастеров; дожившие до белоснежной головы равняются на цветущую молодежь. Хуже того, люди желают недостижимого, убиваются по тому, что невыполнимо; ждут того, что заведомо не явится; боясь кого-то, льстят ему - и это не тот позор, который навлекается посторонними, этим позорят себя сами люди, отдавшиеся во власть алчной своей души.
А не сдерживают они свою алчность лишь потому, что не знаю, что великий момент, завершающий жизнь, - уже вот он, приблизился!

Можно ли любоваться лишь вишнями в разгар цветения и полной луной на безоблачном небе? Тосковать по луне, скрытой пеленой дождя; сидя взаперти, не видеть поступи весны - это тоже глубоко волнует своим очарованием. Многое трогает нас и в веточках, что должны вот-вот распуститься, и в садике, что осыпается и увядает.

Все на свете имеет особенную прелесть в своем начале и в завершении. А любовь между мужчиной и женщиной - разве она в том только, чтобы свидеться: Любовь - это когда с горечью думаешь, что время прошло без встречи; когда одиноко проводишь долгие ночи; когда думаешь лишь о любимой, далекой, как небо; когда в пристанище, заросшем вокруг камышом, тоскуешь о былом.

Благовоспитанный человек никогда не подаст виду, что он страстно увлечен чем-то, у него не заметишь интереса к чему-либо. Но кто бурно изливает чувства по всякому поводу, так это житель глухого селения. Он проталкивается пролезает под самое дерево, усыпанное цветами; уставившись на цветы, глаз с них не сводит; пьет сакэ, сочиняет стихотворные цепочки рэнга, а под конец, ничтоже сумняшеся, ломает для себя самую крупную ветвь. В источник он погрузит руки и ноги; по снегу он непременно пройдет, чтобы оставить следы, - ничем он не может любоваться со стороны.

Глянуть в лицо смерти отшельник может наравне с воином, не покидающим ратного стана.

Оставлять после своей смерти имущество - недостойно мудреца. Накапливать плохие вещи - нелепо, к хорошим же вещам - жаль привязываться. Тем прискорбнее, когда их очень много.
Совершенно непристойно, когда потом у людей вспыхивает перебранка: "Это я должен получить!" Если у вас есть что оставить кому-нибудь после своей смерти, лучше всего отдать это еще при жизни. Желательно пользоваться лишь тем, без чего нельзя обойтись каждодневно и, кроме этого, ничем себя не обременять.

Вряд ли у человека, не знающего душевной привязанности, есть в сердце чувство сострадания. Даже тот, кто сам не испытывал чувства сыновнего долга, начинает познавать думы родителей, едва только обзаводится детьми. Человек, отказавшийся от суетного мира, ничем на свете не обременен, однако и он не должен относиться с презрением к тем кто по рукам и ногам связан семейной обузой, видя в них одну только лесть и алчность.
Если мы поставим себя на их место, то поймем, что действительно ради любимых родителей, ради жены и детей можно забыть стыд, можно даже украсть. Следовательно, вместо того чтобы хватать воров или судить за дурные поступки, лучше так управлять миром, чтобы люди в нем не терпели голода и холода. Человек, когда он не имеет установленных занятий, бывает лишен свойственного ему благодушия. Человек, доведенный до крайности, ворует. Если мир будет плохо управляться и люди будут мучиться от голода и холода, преступники не переведутся никогда.
Доставляя людям страдания, их толкают на нарушение закона, а затем вменяют им это в вину - вот что печально.
Итак, каким, спрашивается, образом сотворить людям благо? Не может быть никаких сомнений в том, что низшим слоям будет на пользу, если высшие прекратят расточительство и излишние расходы, станут жалеть народ и поощрять земледелие. Если же случится, что люди, обеспеченные одеждой и пищей, все-таки будут совершать дурные поступки, - их-то и надобно считать истинными ворами.

Когда слушаешь, как люди рассказывают о том, что вид кончины человека был прекрасен: "Он был спокоен и невозмутим", - то испытываешь почтение. Глупцы присовокупляют к этому россказни о чем-нибудь странном и необычном, хвалят и речи, и поступки успошего, соответственно тому, что нравится им самим, но всегда в таких случаях чувствуется, что это все не может ладиться с последними помыслами того человека.
Кончина - великое событие, и оно не поддается определению ни перевоплотившемуся в облике человека будде, ни ученому мужу. Если ты сам следуешь правильной стезе, тем нет дела до того, что видят и слышат другие.

Некто сказал так:
- Искусства, в которых мастерство не достигнуто и к пятидесяти годам, следует оставить. Тот жуе некогда усердно трудиться. Правда, над тем, что делает старец, люди смеяться не могут, но навязываться людям тоже неловко и непристойно. Но что благопристойно и заманчиво - это начисто отказавшись от всяческих занятий, обрести досуг. Тот, кто проводит свою жизнь, обременившись житейской суетой, тот последний глупец. Если что-то вызывает ваше восхищение, нужно бросить это, не входя с головой в постижение предмета, едва только вы узнаете смысл его, путь даже понаслышке. Но самое лучшее - это бросить занятия с самого начала, когда еще не появилась тяга к предмету.

Когда берешь кисть, хочется что-нибудь написать; когда берешь музыкальный инструмент, хочется извлечь из него звук. Когда берешь рюмку, думаешь о сакэ; когда берешь игральные кости, думаешь, как их бросить. Обстоятельства непременно рождают стремления, поэтому не следует даже на короткое время предаваться нехорошим забавам.
Если мельком взглянуть на одну какую-нибудь фразу из учения мудрецов, то в поле зрения невольно попадет текст до и после нее. Случается, что благодаря этому мы вдруг исправляем многолетнюю ошибку.

Восприятие явления и сущность его - это не две абсолютно разные вещи. Если не отклоняешься от Пути во внешних проявлениях, в тебе непременно созревает способность проникновения в истину. Неверия выражать нельзя. Надо положиться на этот закон и уважать его.

Встретившись друг с другом, люди не молчат ни минуты, непрменно находят слова. Но если послушаешь их разговоры - большей частью это бесполезная болтовня. Мирские пересуды, похвалы и хула ближнего - и себе и другому приносят много вреда, млао толку. Когда двое болтают вот так, ни тот ни другой в душе своей не подозревает, что это занятие никчемное.

Когда я наблюдаю дела, которыми поглощены люди, они напоминают мне статую Будды, вылепленную весенним днем из снега, для которой изготавливают украшения из золота, серебра, жемчуга и яшмы и собираются воздвигнуть пагоду. Можно ль будет благополучно установить эту статую в пагоде, если ждать, пока пагоду построят?
Человеку кажется, что он живет, между тем как жизнь его, подобно снегу, тает у самого своего основания, а человек еще ждет успеха, - и так бывает очень часто.

Тот, кто спорит с другими, выставляя напоказ свой ум, подобен рогатому животному, что угрожающе наклоняет рога, и клыкастому хищнику, что обнажает стиснутые клыки. Для человека же добродетелью является не чваниться достоинствами и ни с кем не вздорить. Обладать чем-нибудь, дающим превосходство над другими, - большой порок. Человек, считающий, что он выделяется среди других тем, что высокороден, или тем, что превосходит их талантами, или тем, что славен предками, - даже если он никогда не говорит об этом вслух, - в душе совершает большую провинность. Нужно следить за собой и забыть об этом. Из-за одной лишь спеси люди часто выглядят дураками, подвергаются поношения, вовлекаются в беду.
Тот, кто действительно, хотя бы на одном поприще, продвинулся вперед, сам ясно представляет свои недостатки и потому, не чувствуя, как правило, в душе удовлетворения никогда и никому не станет хвастаться.

В любом деле нельзя ничего добиваться, обратясь вовне себя.
Надлежит правильно делать то, что тебе ближе всего.

Хотя, выступив в поход против саньмяо, Юй и заставил их покориться, он не добился того успеха, который имел, когда, повернув войско назад, стал распространять добродетель.

Оставить малое во имя большого - принцип поистине правильный.

Какое бы поприще вы ни взяли, профессионал,пусть даже он будет и не очень искусен, при сравнении с любителем, хотя бы и большим умельцем, всегда выигрывает. Причина этого кроется в том, что первый занимается своим делом усердно, без небрежения и легкомыслия, второй же не бывает поглощен им без остатка. Это относится не только к изящным искусствам - в любом деле, любом занятии трудиться прилежно, невзирая на отсутствие таланта, - основа успеха. Но следовать собственным прихотям, полагаясь на мастерство, - основа неудачи.

Из великого множества дел, что являются нам ежедневно и даже ежечасно, заняться следует именно тем, которое сулит хотя бы на немного, но более пользы, нежели другие, а эти другие отбросить прочь, дабы сейчас же заняться самым главным.
Если ты всей душой привязался ко многим занятиям, так что не в силах оставить их, то не сможешь завершить ни одного дела.

Когдау тебя в голове сидит лишь мысль о том, чтобы, не жертвуя одним, заполучить еще и другое, - то верный способ и того не получить, и это потерять.

От этих мыслей - минутная распущенность, а стало быть, и распущенность всей жизни.

Если задумаешь непременно совершить одно дело, то нечего жалеть, что отвергаешь остальные.

Не пожертвовав десятью тысячами дел, невозможно совершить одного значительного.

Вы думаете: "Сегодня я займусь таким-то делом", но тут возникает какая-то другая неотложная работа, вы начинаете заниматься ею, и с тем проходит весь день. Тому, кого вы ждали, что-то помешало, а человек которого вы и не думали просить, является; то, что вы надеялись сделать, не делается зато вы с успехом выполняете работу, о которой и не помышляли. То, за что вы беспокоились более всего, не представило трудности, а дело, которое казалось легче легкого, оказывается очень хлопотным. То, что происходит с вами день за днем, совершенно не похоже на то, что было задумано. И так весь год. И точно так же всю жизнь.
Можно подумать, что все наши планы не сбываются. Но это не так: кое-что все-таки само по себе делается, как задумано, однако установить достоверно, что именно, трудно. Непроходящая истина - понять, что все неустойчиво.

Не годится мужчине обременять себя женой. Отрадно слышать слова вроде: "Он постоянно одинок". А для того, чтобы презирать человека, нет ничего хуже, чем услышать о нем: "Такой-то пошел в зятья", или: "Взял такую-то в жены, и теперь они живут вместе".
О мужчине часто говорят с пренебрежением: "Ничем не приметную женщину считает, наверное, премиленькой и связал с нею свою судьбу", а если она хорошенькая, обычно судят так: "Эту, должно быть, муж лелеет и дрожит над нею, как над домашним буддой. Да, по правде сказать, оно и похоже".
Еще более печально, когда женщина заправляет всеми делами в доме. Горько видеть, как ребенку, что появляется на свет, она отдает всю свою любовь. А если посмотреть на женщину, которая после смерти мужа постриглась в монахини постарела, то кажется, что и до смерти мужа она была жалкой.
Как бы хороша ни была женщина, но попробуй жить с нею с глазу на глаз с утра до ночи - и к ней не станет лежать сердце, ты возненавидишь ее. Да и для женщины это ни то ни се. А если жить отдельно, время от времени ненадолго наезжая к ней, то пусть пройдут месяцы и годы, привязанность никогда не исчезнет. Должно быть, испытываешь редкой силы чувство, когда, заглянув к ней на минутку, остаешься ночевать.

Человек, утверждающий, что с приходом ночи все предметы теряют вид, достоин глубокого сожаления. Внутренняя красота, великолепие вещей во всей красоте проявляется только по ночам. Днем надо выглядеть просто и скромно, а ночью лучше одеваться пышно и ярко.

Нет большей ошибки, чем считать, будто ты выше другого потому лишь, что он не знает тонкостей твоей специальности.

Того, что выходит за границы известного тебе, оспаривать нельзя и осуждать не годится.

Когда человек знающий слышит даже шутовские побасенки дурачков, то и по словам его, и по выражению лица мождно понять, что он понимает все до мелочей. Более того, можно утверждать, что умудренный человек видит нас, заблудших, так, как видят предметы, лежащие на ладони.

В законах говорится, что вода и огонь не бывают грязными, грязным может быть лишь сосуд.

Если, встречаясь с бедой, ты не думаешь, что это беда, то она о себе и не напомнит.

Нельзя требовать всего. Глупцы негодуют и сердятся оттого, что чрезмерно полагаются на что-то. Нельзя полагаться на свое могущество - сильные гибнут прежде других. Нельзя полагаться на то, что обладаешь многими сокровищами, - приходит время, и их легко теряют. Нельзя полагаться на свои таланты - и Конфуций не устоял против времени. Нельзя полагаться на свои добродетели - и Янь Хуай не был счастлив. Нельзя добиваться и благосклонности государя - к казни приговорить недолго. Нельзя полагаться на повиновение слуг - ослушаются и сбегут. Нельзя добиваться и благорасположения человека - оно, безусловно, изменчиво. Нельзя полагаться на обещания - в них мало правды. Если ты не требуешь ничего ни от себя, ни от других - то, когда хорошо, радуешься, когда плохо, не ропщешь.
Если пределы широко направо и налево, ничто тебе не мешает. Если пределы далеки вперед и назад, ничто тебя не ограничивает. Когда же тесно, тебя сдавливают и разрушают. Когда душа твоя ограничена узкими и строгими рамками, ты вступаешь в борьбу с другими людьми и бываешь разбит. Когда же душа свободна и гармонична, ты не теряешь ни волоска.
Человек - душа вселенной. Вселенная же не имеет пределов. Тогда почему должны быть отличны от нее свойства человека? Когда ты великодушен и не стеснен, тебе не мешают ни радость, ни печаль и люди не причиняют тебе вреда.

Чем вызвать интерес, всячески изощряясь, лучше не быть интересным, но жить спокойно.

Слов нет, хорошо, когда удачно выбирают случай созвать гостей на угощение, однако лучше всего, когда это делается просто так, без особого предлога. То же самое, когда делают подарок: если не выбирают особого случая, но просто говорят: "Это вам", значит, от чистого сердца.

Если вы стремитесь не совершать никаких ошибок, то не должны отступать от правила: во всем быть правдивым, ко всем без исключения относиться с почтением и быть немногословным.

Всякие ошибки проистекают оттого, что люди мнят себя мастерами, для которых все - дело привычное, принимают высокомерный вид и ни во что не ставят других.

Когда вас о чем-либо спрашивают, нехорошо своим ответом вводить собеседника в заблуждение из-за одного только опасения, что он и сам прекрасно все знает, а ежели ему-де сказать правду, то можно показаться глупым. Бывает, видимо, и так, что, желая лишний раз убедиться в справедливости своего мнения, люди спрашивают о том, что знают. И наконец, разве нет таких, кто знает то, о чем спрашивает, но не наверняка! Если вы расскажете им без обиняков, вас выслушают спокойно.

Боится дать ясный ответ тот, кому недостает житейского опыта.

Пустота свободно вмещает разные предметы. И когда к нам в душу произвольно одна за другой наплывают разные думы, это, может быть, случается оттого, что амой души-то в нас и нет. Когда бы в душе у нас был свой хозяин, то не теснилась бы, наверное, грудь от бесконечных забот.

Вообще, наши желания все суть пустомыслие.
Зная что, как только в сердце западает желание, беспутное сердце лишь ввергнется в заблуждения, самое лучшее - ничего не делать для его исполнения. Когда вы обращаетесь к Учению, враз отбросив все дела прочь, - исчезают помехи, исчезают заботы, а дух и плоть надолго умиротворяются.

Неустанные заботы наши о том, что неблагоприятно и что благоприятно, проистекают лишь от отношения к трудностям и удовольствиям.
Все любят удовольствия и никогда не перестают искать их. Доставляет удовольствие, во-первых, слава. Слава бывает двоякого рода. Это - восхваление поступков и восхваление таланта. Во-вторых, доставляет удовольствие вожделение, в-третьих, чревоугодие. Со стремлением к этим трем удовольствиям не сравнится ни одно из тьмы желаний. Возникает это стремление от извращенного взгляда на жизнь и влечет за собой многие бедствия. Лучше всего не искать удовольствий.


Когда жилище отвечает своему назначению и нашим желаниям, в нем есть своя прелесть, хоть и считаем мы его пристанищем временным. Там, где живет себе человек с хорошим вкусом, даже лунные лучи, что проникают в дом, кажутся гораздо милее.

18:43 

Мой bread

Если бы я поймал Золотую рыбку, я бы пожелал:
1) узнать, чего я желаю на самом деле;
2) завершенную личность с абсолютными знаниями и цельными взглядами;
3) форму, соответствующую содержанию.

18:12 

Jack Kerouac "On The Road" (1955)

I woke up as the sun was reddening; and that was the one distinct time in my life, the strangest moment of all, when I didn't know who I was – I was far away from home, haunted and tired with travel, in a cheap hotel room I'd never seen, hearing the hiss of steam outside, and the creak of the old wood of the hotel, and footsteps upstairs, and all the sad sounds, and I looked at the cracked high ceiling and really didn't know who I was for about fifteen strange seconds. I wasn't scared; I was just somebody else, some stranger, and my whole life was a haunted life, the life of a ghost.

"You boys going to get somewhere, or just going?"

Boys and girls in America have such a sad time together; sophistication demands that they submit to sex immediately without proper preliminary talk. Not courting talk – real straight talk about souls, for life is holy and every moment is precious.

Isn't it true that you start your life a sweet child believing in everything under your father's roof? Then comes the day of the Laodiceans, when you know you are wretched and miserable and poor and blind and naked, and with the visage of a gruesome grieving ghost you go shuddering through nightmare life.

The mad dream – grabbing, taking, giving, sighing, dying, just so they could be buried in those awful cemetery cities beyond Long Island City.

Death will overtake us before heaven. The one thing that we yearn for in our living days, that makes us sigh and groan and undergo sweet nauseas of all kinds, is the remembrance of some lost bliss that was probably experienced in the womb and can only be reproduced (though we hate to admit it) in death. But who wants to die?

This is the night, what it does to you. I had nothing to offer anybody except my own confusion.

Life is life, and kind is kind.

I knew like mad that everything I had ever known and would ever know was One.

When you start separating the people from their rivers what have you got? "Bureaucracy!"

The transitions from life to death and back to life are so ghostly easy, a magical action for naught, like falling asleep and waking up again a million times, the utter casualness and deep ignorance of it. I realized it was only because of the stability of the intrinsic Mind that these ripples of birth and death took place, like the action of wind on a sheet of pure, serene, mirror-like water.

Anonymity in the world of men is better than fame in heaven, for what's heaven? what's earth? All in the mind.

You spend a whole life of non-interference with the wishes of others, including politicians and the rich, and nobody bothers you and you cut along and make it your own way.

What's your road, man? – holyboy road, madman road, rainbow road, guppy road, any road. It's an anywhere road for anybody anyhow. Where body how? Sheeit, and you've got to look out for your boy. He ain't a man 'less he's a jumpin man – do what the doctor say.

We're all getting in there now. Ripples in the upside-down lake of the void, is what I should have said. The bottom of the world is gold and the world is upside down.

I realized these were all the snapshots which our children would look at someday with wonder, thinking their parents had lived smooth, well-ordered, stabilized-within-the-photo lives and got up in the morning to walk proudly on the sidewalks of life, never dreaming the raggedy madness and riot of our actual lives, our actual night, the hell of it, the senseless nightmare road. All of it inside endless and beginningless emptiness. Pitiful forms of ignorance.

The whole world opened up before me because I had no dreams.

Life was dense, dark, ancient.They had come down from the back mountains and higher places to hold forth their hands for something they thought civilization could offer, and they never dreamed the sadness and the poor broken delusion of it. They didn't know that a bomb had come that could crack all our bridges and roads and reduce them to jumbles, and we would be as poor as they someday, and stretching out our hands in the same, same way.

...and don't you know that God is Pooh Bear?

Nobody, nobody knows what's going to happen to anybody besides the forlorn rags of growing old.

18:16 

Восточная мудрость

Знающий не говорит,
А говорящий не знает.

Лао-Цзы.

* * *

Кто следует Творящей Силе (Дзока), становится другом четырех времен года. На что ни смотрит, во всем видит Цветок. О чем ни думает, думает о Луне. Кто не видит во всем Цветка, тот дикарь. У кого нет в сердце Цветка, тот животное. Избавься от дикаря, изгони животное, следуй Творящей Силе - и соединишься с ней.

Без Неизменного нет Основы, без Изменчивого нет обновления.

Мацуо Басё

* * *

Искусство находится на тонкой грани между видимым и невидимым (кёдзицу). Оно - вымысел и в то же время не вымысел; оно правда и в то же время неправда. Лишь на этой грани и возможно наслаждение искусством.

Тикамицу Мондзаэмон (драматург)

* * *

Каждая нация обязана выразить себя перед миром. Если ей нечего сказать другим, это можно считать национальным преступлением, которое хуже смерти и не прощается человеческой историей. Нация обязана сделать всеобщим достоянием то лучшее, что есть у нее... Преодолевая собственные, частные интересы, она посылает всему миру приглашение принять участие в празднике ее духовной культуры.

Ребиндранат Тагор

* * *

Сначала тебя не замечают, затем над тобой смеются, затем с тобой борются, затем ты побеждаешь.

Махатма Ганди.

Буддам и патриархам
При встрече голову с плеч!
Наготове всегда
Держи отточенный меч!

Колесо закона
Вращается неспроста --
Чу! Зубами скрежещет
Великая пустота!

Дайто Кокуси, XVI век.

Смотри по сторонам и назад смотри, и убей всякого, кого встретишь. Встретишь Будду - убей Будду, встретишь патриарха - убей патриарха, встретишь святого - убей святого, встретишь отца и мать - убей отца и мать, встретишь родича - убей и родича. Лишь так достигнешь ты просветления и избавления от бренности бытия.

...


Последователи Дао! Если вы хотите обрести взгляд, соответствующий дхарме, то не поддавай-тесь заблуждениям других. С чем бы вы не столкнулись внутри и снаружи — убивайте это. Встрети-те будду — убивайте будду, встретите патриарха — убивайте патриарха, встретите архата — убивай-те архата, встретите родителей — убивайте родителей, встретите родственников — убивайте родственников. Только тогда вы обретете освобождение от уз. Если не дадите вещам связать вас, то пройдете насквозь, освободитесь от уз и обретете независимость. В числе приходящих со всех де-сяти сторон обучаться постижению Дао еще не было такого, который пришел бы ко мне независимым от вещей. Но я здесь с самого начала бью его. Если эта зависимость исходит от рук, бью по рукам, если она исходит изо рта, бью по губам, если из глаз, бью по глазам. Но еще не было ни одного, который бы пришел ко мне сам по себе освобожденный от уз. Все карабкаются вслед за бессмысленными выдумками людей древности.

Патриарх Дзэн Линь-цзи.

* * *

Когда сочиняешь стихи, не думай, что сочиняешь их.

Сайгё.

* * *

Глядя на луну, я становлюсь луной... Луна, на которую я смотрю, становится мной.

Монах Мёэ (1173-1232)

* * *

Особенность японского искусства можно передать одной поэтической фразой: "Никогда так не думаешь о близком друге, как глядя на снег, луну или цветы". Когда любуешься красотой снега или красотой луны, когда бываешь очарован красотой четырех времен года, когда пробуждается сознание и испытываешь благодать от встречи с прекрасным, тогда особенно тоскуешь о друге: хочется разделить с ним радость. Словом, созерцание красоты пробуждает сильнейшее чувство сострадания и любви, и тогда слово "человек" звучит как слово "друг".

Профессор Ясиор Юкио, известный исследователь Ботичелли.

* * *

18:43 

Новая восточная поэзия

Ашок Ваджпейи

Приди

Приди!
Как тьма сливается с тьмою,
Как вода -
с солнечным светом,
слейся со мною!

Приди!
Укрой меня,
Как древо - корою;
Укрась, как тропинку
Зеленой травою.

Прими меня,
Как тьма земли принимает корни деревьев,
Как вода уловляет отраженье луны,
Как вечность вбирает в себя
Бренное время...

Перевод с хинди: Равиль Бухараев



Гульзар

Книги

Они пялятся на нас
Из-за стекол запертых книжных шкафов;
Они тоскующе смотрят на нас
Месяцами, пока мы не видимся.
Вечера, посвященные им,
Отданы ныне компьютерному дисплею.
Они так тоскуют сейчас, эти книги,
Они взялись бродить и скитаться в своем летаргическом сне,
Пялясь на нас в своей горькой печали.

Тех ценностей, которые они отстаивали,
Тех ценностей, чьи батарейки никак не кончались,
Уже не сыскать в домах,
Людские узы, о которых они говорили,
Давно разорваны.
Переворачиваю страницу - и вздох раздается:
Значение многих слов навеки утрачено,
Они торчат, как срубленные голые пни,
Которые уже никогда не вырастят смысла,
Сотни традиций выброшены на свалку,
Как черепки глиняных чашек,
Замененных стаканами для коктейлей.

Каждая перевернутая страница
Дарила новый вкус языку.
Ныне щелчок пальца
Вызывает на экран образы, рой за роем,
Та связь с миром книг, что была, утрачена ныне.
Когда-то мы спали с книгами на груди,
Держали их в объятьях,
Устраивали их на коленях,
Склоняя над ними голову, как в молитве,
О конечно, мир знаний еще существует,
Но что приключилось
С засушенными цветами
И благоуханными посланьями,
Спрятанными промеж книжных страниц?
Как быть с той любовью,
Что возникала,
Когда обменивались книгами,
Когда встречались в библиотеках?
Увы, разве станется это когда-нибудь вновь?


Перевод с урду: Равиль Бухараев


А. Джайяпрабха

Безмолвие

Иногда
Тишина,
Как музыка,
Чаще -
Как пустыня.

Печаль похожа
На беззвучную
Песчаную бурю.
Глаза у тишины
Грустные,
Как у коровы.
Непроизнесенное слово
Падает
В колодец безмолвия.
Порой тишина красива,
Однако, чаще она
Как непроходимые джунгли
Или пропасть
Без конца и края.

Ночи
Бывают безмолвны,
Как окутанные тьмой
Небеса.
Часы не бьют -
Жизнь каменеет.

Равнодушие -
Обратная сторона молчания,
Мало кто
Способен его вынести.

Хорошо, если безмолвие
Распускается тысячей лепестков
Или грохочет,
Как пушка.
Страшно,
Когда оно превращается
В засохший осенний лист,
Увядший цветок
В погребальном костре,
Пронзительную мелодию
Печали.

20:35 

Уильям Вордсворт

Сначала лучшие умрут, а тот, кто сердцем черств и сух, дотлеет до конца.
“Разрушенная хижина” (1798)

Как в музыке гармония и лад
Всем правят, так и человека ум
Устроен. Некоей незримой силой
Все элементы, чуждые друг другу,
В нем сведены в поток единый. Так
И страхи ранние мои, и беды,
Сомнения, метания, тревоги,
Неразбериха чувств моих и мыслей
Становятся покоем, равновесьем,
И я тогда достоин сам себя.
Что ж остается мне? Благодарить
За все, за все, до самого конца.
Однако же Природа, с юных лет
Своих питомцев закаляя, часто
Завесу облаков над ними рвет,
Как бы при вспышке молнии - так первым
Их удостаивая испытаньем,
Наимягчайшим, впрочем; но порой
Угодно ей, с той же благою целью,
Устраивать им встряску посильней.

"Прелюдия, или Становление сознания поэта"

11:57 

Уильям Блейк

Чертоги времени (из поэмы "Мильтон")

Другие же Лоса сыны
сотворили Мгновенья, Минуты, Часы
Дни, Месяцы, Годы, Эпохи и Эры:
чудесные сооруженья!
И в каждом Мгновении - Ложе златое для тихого сна,
Мгновение - это биение жилки на вашем виске,
А между Мгновеньями нежные Дочери Бьюлы
С материнской заботою потчуют Спящих на Ложах.
А у каждой Минуты лазурный Шатер
с шелковистым Покровом,
А у каждого Часа златые Врата с резьбою искусной,
Дни и Ночи забраны медными
Стенами с адамантовыми Вратами,
И сияют врата, и сверкают на них надлежащие знаки,
А у каждого Месяца - ввысь уходящая Насыпь,
мощенная серебром,
А у каждого Года - прочная Цитадель
с высокими Башнями,
А у каждой Эпохи - рвы с Мостами из серебра и злата,
А каждые Семь Эпох опоясаны Жарким Огнем,
А Семь Эпох - это Cемь Колен,
или Двести Лет, где любому
Мгновенью, Минуте и Часу, Дню, Месяцу,
Году положены Стражи,
Творенье Волшебных рук Четырех Стихий,
Стражи - Ангелы Провидения, бдящие вечно.
Каждый Миг, что короче биения жилки
на вашем виске,
Вмещает Шесть Тысяч Лет и имеет такую же цену,
Ибо в этот Миг свершается Слово Поэта,
все величайшие
События начинаются и замышляются в этот Миг,
Не дольше Мгновенья, биения жилки на вашем виске.

Перевод Марии Фаликман




Ах, подсолнух, у суток в плену
Солнцу вторивший неутомимо,
Рвался ты в золотую страну,
Где кончается путь пилигрима.

Где юнец, что от страсти зачах,
В снежном саване дева младая
Воскресают с надеждой в очах -
Вот о чем ты мечтал, увядая.

Перевод Марии Фаликман



Библии и прочие священные тексты стали причиной следующих заблуждений.
Что в человеке два реально существующих начала: Тело и Душа.
Что жизненная Сила, которую считают Злом, исходит лишь от Тела, а Разум, который есть Добро - лишь от Души.
Что за следование велениям жизненной Силы человек обречен Богом на вечные муки.




Тропа излишеств ведет в палаты мудрости.

Благоразумие - это богатая уродливая старая дева,
которую обхаживает Бессилие.

Кто желает, но не делает, плодит чуму.

Тюрьмы строят из камней закона,
бордели - из кирпичей религии.

Всё бесспорное прежде существовало лишь в воображении.

Тигры гнева мудрее кляч назидания.

Червь отложит яйца на лучшие листья,
священник наложит проклятие на чистейшие радости.

Лучше удавить дитя в колыбели, чем лелеять неисполненные желания.

У человека нет Тела, отдельного от Души - то, что называют Телом, есть лишь часть Души, доступная пяти чувствам.

Как знать, может быть, в любой птице, летящей в вышине, сияет безмерный мир восторга, недоступный вашим пяти чувствам?

Творения времени пробуждают любовь вечности.

Истину нельзя рассказать так, чтобы ее поняли; надо, чтобы в нее поверили.

За пределами Сущего - пустота, и если в нее войти, она поглощает себя самое и становится лоном, таков был одр Альбиона.

Нет ничего умней слезы.

Чем полудружба, горше нет вражды...

Absit invidia verbo.

главная