URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
04:35 

Вим Вендерс "Алиса в городах" (Wim Wenders "Alice In Den Städten") (1974)

"Я совершенно запутался. Эта поездка оказалась невыносимой. Стоит человеку выехать за пределы Нью-Йорка, все вокруг слово застывает. Все кажется совершенно похожим. Словно люди не могут придумать ничего нового. Словно у них не хватает фантазии, чтобы что-то изменить. Я сам себе стал словно чужой. Могу себе представить, к чему это может дальше привести. Иногда вечером мне кажется, что на следующий день я приеду сюда же. Но я настойчиво еду дальше и слушаю это хвастливое радио. А по вечерам в мотелях, которые похожи друг на друга, я смотрю это варварское телевидение. И слух со зрением начинают меня подводить."

"Слух со зрением покидают только тех, кто теряет ощущение самого себя".

"Ужасное в этом телевидении вовсе не то, что все программы разбиты на части глупой рекламой. Хотя и в этом хорошего мало. Но все, что показывается, неизменно зависит от продолжительности рекламы. Даже сама реклама и кино здесь состоят из множества маленьких фрагментов, что вызывает в зрителях только ненависть. Ничто не спаслось. Все чего-то хотят."

@темы: Цитаты, Кинематограф, Вим Вендерс

14:10 

Герман Гессе "Степной волк" (Hermann Hesse "Der Steppenwolf") (1927)

"У каждой эпохи, у каждой культуры, у каждой совокупности обычаев и традиций есть свой уклад, своя, подобающая ей суровость и мягкость, своя красота и своя жестокость, какие-то страдания кажутся ей естественными, какое-то зло она терпеливо сносит. Настоящим страданием, адом человеческая жизнь становится только там, где пересекаются две эпохи, две культуры и две религии. Если бы человеку античности пришлось жить в средневековье, он бы, бедняга, в нем задохнулся, как задохнулся бы дикарь в нашей цивилизации. Но есть эпохи, когда целое поколение оказывается между двумя эпохами, между двумя укладами жизни в такой степени, что утрачивает всякую естественность, всякую преемственность в обычаях, всякую защищенность и непорочность! Конечно, не все это чувствуют с одинаковой силой. Такой человек, как Ницше, выстрадал нынешнюю беду заранее, больше, чем на одно поколение, раньше других, – то, что он вынес в одиночестве, никем не понятый, испытывают сегодня тысячи."

@темы: Цитаты, Литература, Герман Гессе

03:29 

Алехандро Ходоровски "Крот" (Alexandro Jodorowsky Prullansky "El Topo") (1970)

"Тебе уже семь, теперь ты мужчина. Похорони свою первую игрушку и портрет твоей матери."

"Крот - это животное, которое роет подземные тоннели. В поисках солнца оно иногда выбирается на поверхность, и когда оно видит солнце, то слепнет. "

"Уничтожь меня в себе. Никогда не будь зависим ни от кого."

"Мне не нужен свет. Я слепой. Я не стремлюсь побеждать, но пребываю в идеальном самоконтроле. Не боюсь пуль. Я не сопротивляюсь пулям. Я позволяю проходить им сквозь капилляры своей плоти."

"Меня не огорчит Ваша смерть. Потому что смерти не существует. "

" - Он лучше меня.
- Ты победишь!
- Даже если я выиграю, то проиграю."

"Вы падаете, и Вы будете падать. Чем глубже упадете, тем выше подниметесь. Предатель, трус, убийца! Неисповедимы пути Господни. Мой сын и я должны уважать Вас. Вы сможете драться с ним. Перейдите реку!"

"Сначала я работал с медью, и эта работа сделала мои пальцы сильными. Теперь я делаю более тонкие работы. Я настолько силен, что могу играть этой формой, не нарушая ее."

"Чистый, изящный выстрел... Убивает только одного."

"Ты стреляешь, чтобы найти себя. Я делаю это, чтобы стрелять. Совершенство в том, чтобы потерять себя, а чтобы потерять себя, нужно полюбить. Ты не любишь. Ты разрушаешь, убиваешь, и никто не любит тебя. Потому что, когда ты думаешь, что даешь, на самом деле ты забираешь. Я же отдал себя ей. Я сказал ей все. Она во мне. Ее безграничная любовь наполняет меня. То, что я делаю и говорю, приказано и благославлено ею. Я ненавижу все то, что является моим, потому что это удаляет меня от ее божественного присутствия. Двое лучше, чем один, потому что, если один упадет, то другой поднимет своего напарника. Когда же есть только один, то нет никого рядом, чтобы поднять его."

"Вы чувствуете отвращение к себе. Вы не хотите больше никого предавать. Теперь Вы хотите соблюсти закон. Некоторые дают цветы, некоторые - драгоценности, Вы принесли мне свою жизнь в подарок. Вы не боитесь умереть. Поэтому Вы - опасный враг."

"В слишком большом совершенстве кроется ошибка."

"Я был вылит, как вода, и мои кости были разбросаны, мое сердце сохло в моих кишках, мой язык раскололся на моем небе, и меня посыпали прахом мертвецов. Мой Бог, мой Бог, почему ты покинул меня? Почему ты не слышишь моих молитв и моего плача? Мой Бог, я взываю к тебе днем, но ты молчишь. Я вопрошаю ночью - и нет покоя..."

"Мое тело чувствует боль. Не я."

"Я не смогу убить своего учителя."

@темы: Цитаты, Кинематограф, Алехандро Ходоровски

18:04 

Курт Воннегут "Мать тьма" (Kurt Vonnegut "Mother Night") (1961)

"- Ты ненавидишь Америку, да?
- Это так же глупо, как и любить ее, - сказал я. - Я не могу испытывать к ней никаких чувств, потому что недвижимость меня не интересует. Без сомнения, это мой большой минус, но я не могу мыслить в рамках государственных границ. Эти воображаемые линии так же нереальны для меня, как эльфы и гномы. Я не могу представить себе. что эти границы определяют начало или конец чего-то действительно важного для человеческой души. Пороки и добродетели, радость и боль пересекают границы, как им заблагорассудится".

"Сомневаюсь, что на свете когда-либо существовало общество, в котором не было бы сильных молодых людей, жаждущих экспериментировать с убийством, если это не влечет за собой жестокого наказания".

"Если бы нам после этой жизни было суждено прожить еще одну, я бы хотел в ней быть человеком, о котором можно сказать: "Простите его, он не ведает, что творит".

"Она плакала от радости. Действительно от радости? Кто знает? Могу только заверить, что слезы были мокрые и соленые".

"Прилежно учитесь. Будьте во всем первыми. Держите тело в чистоте и в силе. Держите свое мнение при себе".

" - Знаете, человек, который так долго был связан с театром, как я, должен точно знать, когда герою следует уйти со сцены, если он действительно герой. - Я хрустнул пальцами. - Так провалилась вся пьеса "Государство двоих", обо мне и Хельге. Я не включил в нее великолепную сцену самоубийства.
- Я не люблю самоубийств, - сказал Виртанен.
- Я люблю форму. Я люблю, когда в пьесе есть начало, середина и конец, и если возможно, и мораль тоже".

"Представьте себе, что в один прекрасный день я мог бы в трансе выскочить на мирную улицу со смертоносным оружием в руках. Но пошло бы это убийство на пользу миру или нет - вопрос слепой удачи".

"Плагиат - одно из самых безобидных преступлений. Какой вред от переписывания того. что уже было написано? Истинная оригинальность - вот тяжкое преступление, просто влекущее за собой необычно жестокое наказание, вплоть до coup de grâce".

"Я никогда не встречал такого наглядного примера тоталитарного мышления, мышления, которое можно уподобить системе шестеренок с беспорядочно
отпиленными зубьями. Такая кривозубая мыслящая машина, приводимая в движение стандартными или нестандартными внутренними побуждениями, вращается
толчками, с диким бессмысленным скрежетом, как какие-то адские часы с кукушкой.
Самое страшное в классическом тоталитарном мышлении то, что каждая из таких шестеренок, сколько бы зубьев у нее ни было спилено, имеет участки с целыми зубьями, которые точно отлажены и безупречно обработаны.
Поэтому адские часы с кукушкой идут правильно в течение восьми минут и тридцати секунд, потом убегают на четырнадцать минут, снова правильно идут шесть секунд, убегают на две секунды, правильно идут два часа и одну секунду, а затем убегают на год вперед.
Недостающие зубья - это простые очевидные истины, в большинстве случаев доступные и понятные даже десятилетнему ребенку. Умышленно отпилены некоторые зубья - система умышленно действует без некоторых очевидных кусков информации".

Глава сорок первая
ХИМИКАЛИИ


От Эмпайр Стейт Билдинг я пошел к центру. Я шел пешком в Гринвич Вилледж, туда, где некогда был мой дом, наш с Рези и Крафтом дом.
Всю дорогу я курил сигареты и стал воображать себя светлячком.
Я встречал много других таких же светлячков. Иногда я первым подавал им приветственный красный сигнал, иногда они. Я все дальше и дальше уходил от подобного морскому прибою рокота и северного сияния огней сердца города.
Время было позднее. Теперь я ловил сигналы светлячков-сотоварищей, захваченных в ловушки верхних этажей.
Где-то, как наемный плакальщик, выла сирена.
Когда я наконец подошел к зданию, к своему дому, все окна были темны, кроме одного - окна в квартире молодого доктора Абрахама Эпштейна.
Он тоже был светлячком. Он просигналил, и я просигналил в ответ.
Где-то завели мотоцикл, будто разорвалась хлопушка.
Черная кошка перебежала мне дорогу перед входной дверью.
В парадном тоже было темно. Выключатель был испорчен. Я зажег спичку и увидел, что все почтовые ящики взломаны.
В темноте в неверном свете спички погнутые и пробитые дверцы почтовых ящиков напоминали двери тюремных камер в каком-то сожженном городе. Моя спичка привлекла внимание дежурного полицейского. Он был молодой и унылый.
- Что Вы тут делаете? - спросил он.
- Я здесь живу, это мой дом.
- У Вас есть документы?
Я показал ему какой-то документ и сказал, что живу в мансарде.
- Так это из-за вас все эти неприятности? - Он не упрекал меня, ему было просто интересно.
- Если хотите.
- Удивляюсь, что вы вернулись сюда.
- Я скоро снова уйду.
- Я не могу приказывать вам уйти. Я просто удивляюсь, что вы вернулись.
- Я могу подняться к себе?
- Это ваш дом. Никто не может вам запретить.
- Благодарю вас.
- Не благодарите меня. У нас свободная страна, и все одинаково находятся под защитой. - Он сказал это доброжелательно. Он давал мне урок гражданского права.
- Вот так и нужно управлять страной, - сказал я.
- Не знаю, смеетесь ли вы надо мной или нет, но это правда, - сказал полицейский.
- Я не смеюсь над вами, клянусь, что нет. - Мое клятвенное уверение удовлетворило его.
- Мой отец был убит на Иводзима.
- Сочувствую.
- Полагаю, что там погибли хорошие люди и с той, и с другой стороны.
- Думаю, что правда.
- Думаете, что будет еще одна?
- Что - еще одна?
- Еще одна война.
- Да, - сказал я.
- Я тоже так думаю, - сказал он. - Разве это не ад?
- Вы нашли верное слово, - сказал я.
- Что может сделать один человек?
- Каждый делает какую-то малость, - сказал я. - Вот и все.
Он тяжело вздохнул.
- И все это складывается. Люди не понимают. - Он покачал головой. - Что люди должны делать?
- Подчиняться законам, - сказал я.
- Они не хотят даже и этого делать, половина во всяком случае. Я такое вижу, люди такое мне рассказывают. Иногда я просто падаю духом.
- Это с каждым бывает, - сказал я.
- Я думаю, это частично от химии, - сказал он.
- Что - это?
- Плохое настроение. Разве не обнаружено, что это часто бывает из-за химических препаратов?
- Не знаю.
- Я об этом читал. Это одно и открытий.
- Очень интересно.
- Человеку дают какие-то химикалии, и он сходит с ума. Вот над чем они работают. Может быть, все из-за химии.
- Вполне возможно.
- Может быть, это разные химикалии, которые люди едят в разных странах, заставляют их в разное время действовать по-разному.
- Я никогда раньше об этом не думал, - сказал я.
- Иначе почему люди так меняются? Мой брат был там, в Японии, и говорит, что японцы - приятнейшие люди, каких он когда-либо встречал, а ведь это японцы убили нашего отца! Вдумайтесь в это!
- Ладно.
- Это точно химикалии, верно ведь?
- Наверное, вы правы.
- Я уверен. Подумайте об этом хорошенько.
- Ладно.
- Я все время думаю о химикалиях. Иногда мне кажется, что мне снова надо пойти в школу и выяснить досконально все, что открыли насчет химикалиев.
- Думаю, вам так и надо поступить.
- Может быть, когда о химикалиях узнают еще больше - не будет ни полицейских, ни войн, ни сумасшедших домов, ни разводов, ни малолетних преступников, ни пьяниц, ни падших женщин, ничего такого.
- Это было бы прекрасно, - сказал я.
- Думаю, это возможно.
- Я вам верю.
- На этом пути сейчас нет ничего невозможного, надо только работать - найти деньги, найти самых способных людей, создать четкую программу - и работать.
- Я - за, - сказал я.
- Посмотрите, как некоторые женщины просто сходят с ума каждый месяц. Выделяются какие-то химические вещества, и женщина уже не может вести себя иначе. Иногда после родов начинает выделяться какое-то химическое вещество, и женщина даже может убить ребенка. Это случилось в одном из соседних домов как раз на прошлой неделе.
- Какой ужас, - сказал я. - Я и не слышал.
- Самое противоестественное, что может сделать женщина, это убить собственного ребенка, но она это сделала. Какая-то химия в крови заставила ее поступить так, хотя она вовсе этого не хотела.
- Гм... гм, - сказал я.
- Хотите знать, что случилось с миром, - сказал он. - Химия - вот в чем собака зарыта.

"Дорогие друзья! Как человек, имеющий большой опыт в индивидуальной и общественной жизни, и используя опыт реальных людей в реальных жизненных ситуациях, я сомневаюсь, что какие-либо игры могут подготовить ребенка даже на одну миллионную к тем зуботычинам, которые ждут его в жизни. Я убежден, что ребенок должен начинать знакомиться с реальными людьми и реальным обществом по возможности с момента рождения. И только в случае, если по каким-то причинам это невозможно, стоит использовать игрушки.
Но не такие спокойные, приятные, приглаженные, простые в обращении, как в вашей брошюре, друзья. В этих игрушках не должно быть ничего гармоничного, чтобы дети не выросли в ожидании спокойствия и порядка и не были потом съедены заживо.
Что касается подавления детской агрессивности, то я против этого. Им понадобится вся их агрессивность, которую они могут накопить, чтобы полностью высвободить ее во взрослом состоянии. Назовите хоть одного великого человека в истории, который бы не бурлил и не кипел в детстве, как котел с закрытым предохранительным клапаном.
Позвольте мне сказать, что дети, вверенные моему попечению в среднем 25 часов в неделю, вовсе не расслабляются за те 45 часов, которые они проводят с родителями. Они не играют в Ноев Ковчег с вырезанными из дерева животными, уж поверьте мне. Они все время шпионят за реальными взрослыми, пытаясь понять, за что они борются, чего они алчут и как они удовлетворяют свою алчность, почему и как они лгут, что сводит их с ума, каковы их безумства и так далее.
Не могу предсказать,в какой именно области эти мои воспитанники преуспеют, но гарантирую им всем без исключения успех в любом цивилизованном обществе.
Ваш сторонник реалистической педагогики
Говард У. Кэмпбэлл-младший".


"Итак, я скоро снова буду свободным человеком и смогу отправляться, куда захочу.
Эта перспектива вызывает у меня тошноту.
Я думаю, что сегодня ночью я должен повесить Говарда У. Кемпбэлла-младшего за преступления против самого себя.
Я знаю, что сегодня та самая ночь.
Говорят, что человек, которого вешают, слышит великолепную музыку. К сожалению, у меня, как и у моего отца, в отличие от моей музыкальной матери, совершенно нет слуха. Все-таки я надеюсь, что мелодия, которую я услышу, не будет "Белым Рождеством" Бинга Кросби.
Прощай, жестокий мир!
Auf Wiedersehen?"

@темы: Цитаты, Литература, Курт Воннегут

21:34 

Сэр Фрэнсис Бэкон (Sr. Francis Bacon). Цитаты

Чтение делает человека знающим, беседа — находчивым, а привычка записывать — точным.

Мысли философа — как звёзды, они не дают света, потому что слишком возвышенны.

Будь верен себе, и ты будешь неверен другим.

Всякий, кто любит одиночество, либо — дикий зверь, либо — Господь Бог

Люди рождаются, умирают, а если еще что-то происходит в промежутке, значит, повезло.

Не бывает красоты, которая бы не имела странности в пропорциях.

Кто проявляет жалость к врагу, безжалостен к самому себе.

Для яркого света необходимо наличие темноты.

О более слабых и простых людях лучше всего судят по их характерам, о более же умных и скрытых — по их целям.

Атеизм - это тонкий слой льда, по которому один человек может пройти, а целый народ ухнет в бездну.

Гордость лишена лучшего качества пороков — она не способна скрываться.

Ковыляющий по прямой дороге опередит бегущего, который сбился с пути.

В Писании говорится, что мы должны прощать врагов наших, но нигде не сказано, что мы должны прощать наших друзей.

Самое страшное одиночество — не иметь истинных друзей.

Лесть — это стиль рабов.

Нет ничего страшнее самого страха.

Наше поведение сродни заразной болезни: хорошие люди перенимают дурные привычки, подобно тому, как здоровые заражаются от больных.

Кто чрезмерно чтит старину, становится в новое время посмешищем.

Избегать суеверий — суеверие.

Законы подобны паутине: мелкие насекомые в ней запутываются, большие — никогда.

Возможность украсть создает вора.

Больше всех мы льстим сами себе.

Богатство не может быть достойной целью человеческого существования.

В истинной красоте всегда есть изъян.

Правильная постановка вопроса свидетельствует о некотором знакомстве с делом.

Поистине, совершая месть, человек становится вровень со своим врагом, а прощая врага, он превосходит его.

Сдержанность и уместность в разговорах стоят больше красноречия.

Многие, думая, что они смогут все купить за свои богатства, сами прежде всего продали себя.

Чем менее история правдива, тем больше она доставляет удовольствия.

Опасность требует, чтобы ей платили удовольствиями.

Любить и быть мудрым — невозможно.

Выбрать время — значит сберечь время, а что сделано несвоевременно, сделано понапрасну.

В темноте все цвета одинаковы.

В тяжелые времена от деловых людей толку больше, чем от добродетельных.

Все люди делятся на две категории: одним легче подмечать различия, другим — сходство.

Я хочу жить, чтобы учиться, а не учиться, чтобы жить.

Шутка никому еще не помогла приобрести расположение врага, но многим помогла потерять друга.

Человек поглощенный мыслью о мщении, не дает зарасти своим ранам, которые иначе уже давно бы исцелились и зажили.

Человек и впрямь схож с обезьяной: чем выше он залезает, тем заметнее голая задница.

Умный человек создает больше возможностей, чем находит.

Странное желание — стремиться к власти, чтобы утратить свободу.

Следует помнить, что в театре человеческой жизни роль зрителя отведена лишь Богу и ангелам.

Обнажать душу так же неприлично, как обнажать тело.

О будущем больше толкуют те, у кого его нет.

Ни одна страсть не околдовывает человека так, как любовь и зависть.

Надежда — хороший завтрак, но плохой ужин.

Мужчина уже наполовину влюблен в каждую женщину, которая слушает, как он говорит.

Люди уродливые обычно мстят за шутку, которую сыграла с ними природа.

Кто не прибегает к новым средствам, пусть ожидает новых болезней, потому что время — величайший мастер нововведений.

Кто начинает с уверенности, закончит тем, что усомнится; а кто начинает с сомнения, закончит уверенностью.

Кто быстро ошибается, быстро исправляет ошибку.

Зависть не знает праздников.

Друзья — это воры времени.

Детей обманывают конфетами, взрослых — клятвами.

Выбирать время — значит сберегать время.

Ложь обличает слабую душу, беспомощный ум, порочный характер.

Пока философы спорят, что является главным — добродетель или наслаждение, ищи средства обладать и тем, и другим.

Если бы люди сходили с ума на один лад, то они могли бы ужиться довольно легко.

На состояние здоровья ссылаются во всех случаях, даже здоровые прибегают к этому.

Несомненно, что самые лучшие начинания, принесшие наибольшую пользу обществу, исходили от неженатых и бездетных людей…

Деньги хороший слуга, но плохой хозяин.

Люди боятся смерти по той же причине, по которой дети боятся темноты, потому что они не знают, в чем тут дело.

На высокую башню можно подняться лишь по винтовой лестнице.

Три вещи делают нацию великой и благоденствующей: плодоносная почва, деятельная промышленность и лёгкость передвижения людей и товаров.

Лучше не иметь никакого мнения о Боге, чем иметь мнение, недостойное Его.

Добродетель и мудрость без знания правил поведения подобны иностранным языкам, потому что их в таком случае обычно не понимают.

@темы: Сэр Фрэнсис Бэкон, Философия, Цитаты

16:34 

Франц Кафка. Дневники (Franz Kafka) (1910 - 1923)

Ты мой суд человеческий.

1910

Почти ни одно слово, что я пишу, не подходит другому, я слышу, как согласные с металлическим лязгом трутся друг о друга, а гласные подпевают им, как негры на подмостках. Сомнения, как кольцом, окружают каждое слово, я вижу их раньше, чем само слово, - да что я говорю! - я вообще не вижу слова, я выдумываю его. Но это было бы еще не самым большим несчастьем, если бы я мог выдумывать слова, которые отвели бы трупный запах в сторону, чтобы он не ударял сразу в нос мне и читателю.

Если бы французы по натуре своей были немцами, как бы тогда восхищались ими немцы!

1911

Первая и последняя буква - начало и конец моего чувства пойманной рыбы.

В газетах, в разговоре, в канцелярии часто прельщает яркость языка, затем порожденная нынешней слабостью надежда на внезапное и потому особенно сильное озарение уже в ближайший момент, или одна лишь самоуверенность, или просто халатность, или сильное в данный момент впечатление, которое во что бы то ни стало хочешь свалить на будущее, или мнение, будто нынешний подъем оправдает всякую разнузданность в будущем, или радость от фраз, которые посредине одним-двумя толчками поднимаются и заставляют постепенно раскрыть рот во всю ширь, а затем закрыть даже слишком быстро и судорожно, или намек на возможность решительного, основанного на ясности мнения, или желание дать уже законченной речи возможность дальнейшего плавного течения, или потребность спешно бросить, если нужно, на произвол судьбы тему, или отчаяние, ищущее исходя для своего тяжкого дыхания, или стремление к свету без тени - все это может заставить прельститься фразами, подобными следующим: "Книга, которую я сейчас закончил, лучшая из всех, что я до сих пор читал" или: "Так хороша, как никакая другая из читанных мною".

Я сижу в своей комнате, как в главном штабе шума всей квартиры.

Шиллер однажды сказал:главное (или нечто подобное) - "претворить аффект в характер".

Бесспорно мое отвращение к антитезам. Хотя они производят впечатление неожиданности, они не ошеломляют, потому что всегда лежат на поверхности, если они и были неосознанными, то лишь малого недоставало для осознания их. Они, правда, создают ощущение основательности, полноты, непрерывности мысли, но это подобно фигуре в вертящемся колесе; мы гоняем по кругу свою незначительную мысль. Они кажутся разными, но лишены нюансов; они набухают, словно от воды, под рукой, первоначально они сулят проникновение в бесконечность, а сводятся к одним и тем же неизменным средним величинам. Они замыкаются на самих себе, их нельзя развить, они указывают отправную точку, но это всего лишь пустоты, стремительный бег на месте, они тянут за собой, как я показал, новые антитезы. Пусть же они и притянут их все к себе, раз и навсегда.

...нет на свете ничего более далекого от какого-либо переживания, например грусти, вызванной смертью друга, чем описание этого переживания.

...столько людей в течение целого вечера соглашаются пережить столько волнений (на сцене кричат, воруют, обворовывают, докучают, злословят, унижают), и в этой пьесе, если смотреть ее зажмурив глаза, так много беспорядочных человеческих голосов и выкриков.

Я непунктуален, потому что не чувствую боли ожидания. Я ожидаю, как вол. Когда передо мною хотя бы неясно вырисовывается цель моего нынешнего существования, я поддаюсь слабости и становлюсь столь тщеславным, что ради этой цели охотно все переношу. Если бы я был влюблен, что только не было бы мне тогда под силу! Как долго дожидался я много лет назад под аркадой на Ринге, пока не проходила мимо М., если даже она шла со своим возлюбленным. Я пропускал условленное время встреч отчасти из-за небрежности, отчасти из-за того, что мне неведома боль ожидания, но отчасти и ради новых сложных целей - ради того, чтобы обновить ощущение неуверенных поисков тех лиц, с которыми я условился, то есть опять-таки чтобы погрузиться в долгое неуверенное ожидание. Уже из того, что ребенком я испытывал нервный страх перед ожиданием, можно заключить, что я был предназначен для чего-то лучшего и что я вместе с тем предчувствовал свое будущее.

Даже маленькое сочинение трудно закончить не потому, что наше чувство для окончания требует огня, которого не может породить действительное содержание, - трудно скорее потому, что даже маленькое сочинение требует от автора самоудовлетворенности и погруженности в самого себя, выйти из которой в атмосферу привычного дня без твердой решимости и внешнего побуждения трудно, так что прежде чем закруглить сочинение и тихо отойти от него, автор, гонимый тревогой, срывается с места и потом вынужден извне, руками, которые должны не только работать, но и за что-то держаться, завершить окончание.

1912

Я был мудрым, если угодно, потому что в любое мгновение готов был умереть, но не потому, что выполнил все возложенное на меня, а потому, что ничего из всего этого не сделал и не мог даже надеяться когда-нибудь сделать хоть часть.

...индивидуальность писателя в том главным образом и состоит, что свои недостатки каждый прикрывает на свой особый манер.

Картина недовольства, которую являет собой улица: каждый отталкивается от того места, где стоит, чтобы уйти.

Истории, рассказанные вчера Х. в канцелярии. Каменщик, который выпросил у него на шоссе лягушку и, держа ее за лапки, после трех откусов проглотил сначала головку, затем туловище и наконец лапки. Лучший способ убивать кошек, слишком цепляющихся за жизнь: сдавить между закрытыми дверями шею и потянуть за хвост. Его отвращение к насекомым. Во время военной службы однажды ночью у него зачесалось под носом, во сне он ткнулся туда рукой и что-то раздавил. Это "что-то" оказалось клопом, и вонь его преследовала несколько дней.
Четверо съели вкусно приготовленное жаркое из кошек, но лишь трое знали, что они ели. После еды эти трое начинают мяукать, но четвертый не хочет верить - только тогда, когда ему показали окровавленную шкурку, он поверил, не смог быстро выбежать, чтобы его вырвало, и две недели тяжело болел.
Тот каменщик ел только хлеб и случайно добытые фрукты или живность и пил только водку. Спал он в кирпичном сарае кирпичного завода. Однажды Х. в сумерках встретил его в поле. "Остановись, - сказал каменщик, - иначе..." Х. шутки ради остановился. "Дай мне сигарету", - сказал тот. Х. дал. "Дай еще одну!" - "Так, еще одну тебе нужно?" - спросил Х., держа на всякий случай наготове дубинку в левой руке, и так ударил его правой в лицо, что у того выпала сигарета. Трусливый и слабый, как всякий пьяница, каменщик сразу убежал.


1913

Беспрерывное представление о широком кухонном ноже, быстро и с механической ритмичностью вонзающемся в меня сбоку и срезающем тончайшие поперечные полосы, которые при быстрой работе отскакивают в сторону почти свернутыми в трубку.

Плакал над отчетом о суде над двадцатитрехлетней Марией Абрахам, задушившей из-за нужды и голода девятимесячную дочь Барбару мужским галстуком, который она носила вместо подвязки и сняла с ноги. Совершенно шаблонная история.


Высказанная мною вслух мысль сразу же и окончательно теряет значение; будучи записанной, она тоже всегда его теряет, зато иной раз обретает новый смысл.

Особый метод мышления. Оно пронизано чувствами. Все, даже самое неопределенное, воспринимается как мысль (Достоевский).

Разговоры лишают все мои мысли важности, серьезности, истинности.

Он сидит в себе, как искусный гребец в своей лодке.

В сущности, я бездарный, невежественный человек, который, не принуждали бы его ходить в школу - не по доброй воле, но и едва ли замечая принуждение, - способен был бы забиться в собачью конуру, вылезая из нее только тогда, когда ему приносят жратву, и забираясь обратно, проглотив ее.

Меня захватывает чтение дневника. Не в том ли причина, что во мне нет сейчас ни малейшей уверенности в настоящем? Все мне кажется сконструированным. Любое замечание, любой случайный взгляд все переворачивает во мне, даже забытое, совершенно незначительное. Я не уверен в себе больше, чем когда бы то ни было, лишь насилие жизни ощущаю я. И я совершенно пуст. Я подобен овце, потерянной ночью в горах, или овце, бегущей вслед за этой овцой. Быть таким потерянным и не иметь даже сил это оплакать.
Я нарочно хожу по улицам, где есть проститутки. Когда я прохожу мимо них, меня возбуждает эта далекая, но тем не менее существующая возможность пойти с одной из них. Это вульгарно? Но я не знаю ничего лучшего, и такой поступок кажется мне, в сущности, невинным и почти не заставляет меня каяться. Только хочу я толстых, пожилых, в поношенных, но благодаря разным накидкам кажущихся пышными платьях. Одна из них, по-видимому, уже знает меня. Я встретил ее сегодня после обеда, она была еще не в профессиональном наряде, непричесанная, без шляпы, в простой рабочей блузе, как кухарка, и несла большой сверток, вероятно белье к прачке. Ни один человек, кроме меня, не нашел бы в ней ничего соблазнительного. Мы мельком посмотрели друг на друга. Теперь, вечером, когда стало прохладно, я увидел ее на противоположной стороне узкого, ответвляющегося от Цельнергассе переулка, где она обычно поджидает клиентов; она была в облегающем желтовато-коричневом пальто. Я дважды оглянулся на нее, она ответила на мой взгляд, но я прямо-таки сбежал от нее.


Со стороны глядя, это ужасно - умереть взрослым, но молодым, еще страшнее покончить с собой. Уйти из жизни в полном смятении, которое имело бы смысл, если бы ему суждено было продлиться, утратив все надежды, кроме одной-единственной, что по великому счету твое появление на свет будет считаться как бы несостоявшимся.

Умереть сейчас значило бы не что иное, как погрузить Ничто в Ничто, но чувства не могли бы с этим примириться, ибо можно ли, даже ощущая себя как Ничто, сознательно погрузить себя в Ничто,причем не просто в пустое Ничто, а в Ничто бурлящее, чье ничтожество состоит лишь в его непостижимости.

Страх перед глупостью. Глупость видится в каждом чувстве, стремящемся прямо к цели, заставляющем забыть обо всем остальном. Что же тогда не глупость? Не глупость - это стоять, как нищий у порога, в стороне от входа, постепенно опускаться и погибнуть. Но П. и О. все-таки отвратительные глупцы. Необходимы глупости более великие, чем их носители. Но как отвратительны мелкие глупцы, которые тщатся совершить великие глупости. А разве не таким же выглядел Христос в глазах фарисеев?

Психологические толкования вроде: вчера я был таким-то, и это потому, что.... а сегодня я такой-то, и это потому... Все это неправда - не потому и не потому и, следовательно, не таким-то и таким-то. Надо спокойно разбираться в себе, не торопиться с выводами, жить так, как подобает, а не гоняться, как собака за собственным хвостом.

Невозможно учесть и оценить все обстоятельства, которые в тот или иной момент влияют на настроение или даже определяют и само настроение, и оценку его, потому неправильно говорить, что вчера я чувствовал себя уверенным, сегодня я в отчаянии. Такого рода различия свидетельствуют лишь о том, что человек хочет поддаваться самовнушениям и вести жизнь, по возможности обособленную от самого себя, спрятавшись за предрассудками и химерами, отчасти искусственную, подобно тому как кто-нибудь в углу трактира, спрятавшись за стаканчиком шнапса, развлекает сам себя совершенно ложными, беспочвенными фантазиями и мечтами.

Моя вступительная фраза: "Открывая сегодняшнюю дискуссию, я должен выразить сожаление по поводу того, что она состоится".

1914

Все, что возможно, происходит; возможно лишь то, что происходит.

Так почему не сделать этого нынешней ночью? Я заранее представляю себе болтливых гостей, которые придут сегодня вечером к родителям, они будут разглагольствовать о жизни и о том, какие условия необходимо создать для нее, - но я прикован к общепринятому, живу, целиком увязнув в жизни, я не сделаю этого, я совершенно холоден, мне грустно оттого, что ворот рубашки давит мне шею, я проклят, задыхаюсь в тумане.

Только люди, пораженные одинаковым недугом, понимают друг друга. Объединенные характером страдания в один круг, они поддерживают друг друга. Они скользят по внутренним краям своего круга, уступают друг другу дорогу или в толпе осторожно подталкивают друг друга. Один утешает другого в надежде на то, что утешение это возымеет обратное действие на него самого, или страстно упивается этим обратным действием. Каждый обладает только опытом, который дает ему его страдание, тем не менее в рассказах товарищей по несчастью этот опыт выглядит неслыханно многообразным. "Так обстоит с тобой дело, - говорит один другому, - и, вместо того чтобы жаловаться, благодари Бога, что именно так оно обстоит, ибо, будь оно по-другому, это навлекло бы на тебя такое-то и такое-то несчастье, такой-то или такой-то позор". Откуда это ему известно? Судя по его высказыванию, он ведь принадлежит к тому же кругу, что и его собеседник, у него такая же потребность в утешении. А люди одного круга знают всегда одно и то же. Положение утешающего ни на йоту не лучше положения утешаемого. Поэтому их беседы лишь соединение самовнушений, обмен пожеланиями. То один глядит в землю, а другой на птицу в небе (вот и все различие между ними). То их объединяет одна надежда, и оба, голова к голове глядят в бесконечные дали небес. Но понимание своего положения обнаруживается лишь тогда, когда они оба опускают голову и один и тот же молот обрушивается на них.

"Швейцар низко склонился перед ним. Иосиф едва взглянул на него, не поздоровавшись. "Эти молчаливые прислужники делают все, чего от них ожидают, - подумал он. Раз я думаю, что он незаметно наблюдает за мной, значит, он действительно делает это". И он еще раз, опять без приветствия, оглянулся на швейцара; тот повернулся лицом к улице и смотрел на покрытое облаками небо".

Пожалуй, всякий директор недоволен своими служащими, разница между служащими и директорами слишком велика, чтобы ее могли выровнять одни лишь приказы директора и одно лишь послушание служащих. Только обоюдная ненависть приводит к выравниванию и придает законченность всему делу.

Хорошее испытание меры несчастья - дать человеку совладать с собой в одиночестве. Одиночество могущественней всего и гонит человека обратно к людям.

Родители, ожидающие от своих детей благодарности (есть даже такие, которые ее требуют), подобны ростовщикам: они охотно рискуют капиталом, лишь бы получить проценты.

Только гибель производит впечатление.

Каждый любит другого таким, каков тот есть. Но с таким, каков тот есть, он не сможет, думает он, жить.

При известной степени самопознания и при других благоприятствующих наблюдению за собой условиях неизбежно будешь время от времени казаться себе отвратительным. Любой критерий хорошего - сколь различны бы ни были мнения на сей счет - будет представляться слишком высоким. Придется признаться себе, что являешься не чем иным, как крысиной норой жалких задних мыслей. Даже малейший поступок не будет независим от этих жалких мыслей. Эти задние мысли будут такими грязными, что, анализируя свое поведение, не захочешь даже продумать их, а ограничишься взглядом на расстоянии. Эти задние мысли будут обусловливаться не каким-то, скажем, корыстолюбием - корыстолюбие по сравнению с ним показалось бы идеалом добра и красоты. Грязь, которую обнаружишь, будет существовать во имя самой себя, ты познаешь, что явился на этот свет, насквозь пропитанный ею, из-за нее же, неузнанный или слишком хорошо распознанный, отойдешь в мир иной. Эта грязь будет самым глубоким слоем земли, которого только можно достичь, но этот самый глубокий слой будет состоять не из лавы, а из грязи. Она будет началом и концом,и даже сомнения, которые породит самоанализ, очень скоро станут столь же вялыми и самодовольными, как свинья, валяющаяся в навозной жиже.

Будь я посторонним человеком, наблюдающим за мной и за течением моей жизни, я должен был бы сказать, что все должно окончиться безрезультатно, растратиться в беспрестанных сомнениях, изобретательных лишь в самоистязании. Но как лицо заинтересованное, я - живу надеждой.

Как бы мал я ни был, нет никого, кто понимал бы меня полностью. Иметь человека, который понимал бы, жену например, - это значило бы иметь опору во всем, иметь бога. Оттла понимает кое-что, даже много, Макс,Феликс - кое-что, иные, как Э., понимают лишь частности, но зато уж с отвратительной дотошностью, Ф., возможно, совсем ничего не понимает, правда, при бесспорно существующей между нами внутренней связи это создаем особое положение. Порой мне казалось, что она понимает меня, сама об этом не ведая, - например, когда она ожидала меня, невыносимо тосковавшего по ней, на станции подземной железной дороги; стремясь как можно скорее увидеть ее и думая, что она ждет меня наверху, я чуть не пробежал мимо нее, но она молча схватила меня за руку.

Кажется, самое подходящее место для того, чтобы вонзить нож, - между горлом и подбородком. Поднимаешь подбородок и вонзаешь нож в напряженные мышцы. Но это только кажется, будто оно самое подходящее. Надеешься увидеть, как великолепно хлынет кровь и порвется сплетение сухожилий и сочленений, будто в ножке жаренной индейки.

Почему бессмысленны вопросы? Жаловаться - значит задавать вопросы и ждать ответа. Но на вопросы, которые не отвечают сами себе при возникновении, никогда не получить ответа. Между вопрошающим и отвечающим нет расстояний. Никаких расстояний преодолевать не надо. Потому вопросы и ожидание бессмысленны.

1916

Все забыть. Открыть окна. Вынести все из комнаты. Ветер продует ее. Будешь видеть лишь пустоту, искать по всем углам и не найдешь себя.

Какой я? Жалкий я. Две дощечки привинчены к моим вискам.

Пытка совместной жизни. Она держится отчужденностью, состраданием, похотью, трусостью, тщеславием, и только на самом дне, быть может, узенький ручеек, который заслуживает быть названным любовью, который бесполезно искать, - он сверкнул лишь однажды на кратчайший миг.

Прими меня в свои объятья, в них - глубина, прими меня в глубину, не хочешь сейчас - пусть позже.

Сжалься надо мной, я грешен до самой глубины своего существа. Но у меня были задатки не совсем ничтожные, небольшие хорошие способности - неразумное существо, я расточил их втуне, и теперь, когда, казалось бы, все могло бы обернуться мне во благо, теперь я близок к гибели. Не толкай меня к потерянным. Я знаю, это говорит смешное себялюбие, смешное и со стороны, и даже вблизи, но раз уж я живу то я имею право и на себялюбие живого, и если живое не смешно, тогда не смешны и его обычные проявления. Жалкая диалектика!

Если я обречен, то обречен не только на гибель, но обречен и на то, чтобы до самой смерти сопротивляться.

Странный судебный обычай. Палач закалывает приговоренного в его камере. причем никто не имеет права присутствовать при этом. Приговоренный сидит за столом и заканчивает письмо или последнюю трапезу. Стук в дверь, входит палач. "Ты готов?" - спрашивает он. Вопросы и распоряжения еу строго предписаны, он не имеет права отступать от них. Приговоренный, вначале вскочивший со своего места, снова садится и сидит, уставившись перед собой или уткнувшись лицом в руки. Так как палач не получает ответа, он открывает на нарах свой ящик с инструментами, выбирает кинжалы и пытается еще наточить их. Уже очень темно, он достает небольшой переносной фонарь и зажигает свет. Приговоренный незаметно поворачивает голову в сторону палача, но, увидев, чем тот занят, содрогается, отворачивается и не хочет больше ничего видеть. "Я готов", - говорит палач спустя некоторое время.
"Готов? - вскрикивает приговоренный, вскакивает и теперь уже открыто смотрит на палача. - Ты не убьешь меня, не положишь на нары и не заколешь, ты же человек, ты можешь казнить на помосте. с помощниками,перед судебными чиновниками, но не здесь, в камере, не просто как человек человека". И так как палач, склонившись над ящиком, молчит, приговоренный добавляет спокойнее: "Это невозможно". Но так как и теперь палач продолжает молчать, приговоренный еще говорит: "Именно потому, что это невозможно, ввели этот странный судебный обычай. Форма еще должна быть соблюдена, но смертную казнь уже не нужно приводить в исполнение. Ты доставишь меня в другую тюрьму, там я, наверное, еще долго пробуду, но меня не казнят". Палач достает еще один кинжал, завернутый в вату, и говорит: "Ты, кажется, веришь в сказки, где слуга получает приказ погубить ребенка, но вместо этого отдает его сапожнику в учение. То сказка, а здесь не сказка".


Воспитание как заговор взрослых. Разными обманами. в которые мы сами, правда в другом смысле, верим, мы завлекаем играющих на свободе детей в наш темный дом.

Ничем не заменимое значение неистовствующих пороков состоит в том, что они встают во всю свою величину и силу и все их видят, даже если сопричастная возбужденность позволяет увидеть лишь их слабое мерцание.

К матросской жизни не приучишь упражнениями в луже, зато чрезмерной тренировкой в луже можно убить способность сделаться матросом.

Одно из четырех условий, предложенных гусистами католикам как основа для объединения, заключалось в том, что все смертные грехи, к числу которых относились "обжорство, пьянство, разврат, ложь, клятвопреступление, ростовщичество, присвоение церковных денег", должны караться смертью. Одна партия требовала даже предоставить право любому совершить казнь, если он обнаружит, что кто-либо запятнал себя одним из названных грехов.

Мы вправе собственной рукой замахнуться кнутом на себя.

1917

Когда я проверяю себя своей конечной целью, то оказывается, что я, в сущности, стремлюсь не к тому, чтобы стать хорошим человеком и суметь держать ответ пред каким-нибудь высшим судом, - совсем напротив, я стремлюсь обозреть все сообщество людей и животных, познать его главные пристрастия, желания, нравственные идеалы, свести их к простым нормам жизни и в соответствии с ними самому как можно скорее стать таким, чтобы быть непременно приятным, и притом (вот в чем фокус) настолько приятным, чтобы, не теряя всеобщей любви, я, как единственный грешник, которого не поджаривают, мог открыто, на глазах у всех обнажить все присущие мне пороки. Короче говоря, меня интересует только суд человеческий, притом и его я хочу обмануть, конечно, без обмана.

1921

Я не думаю, будто есть люди, чье внутреннее состояние подобно моему, тем не менее я могу представить себе таких людей но чтобы вокруг их головы все время летал, как вокруг моей, незримый ворон, этого я себе даже и представить не могу.

Легко вообразить, что каждого окружает уготованное ему великолепие жизни во всей его полноте, но оно скрыто завесой, глубоко спрятано, невидимо, недоступно. Однако оно не злое, не враждебное, не глухое. Позови его заветным словом, окликни истинным именем, и оно придет к тебе. Вот тайна волшебства - оно не творит, а взывает.

Моисей не дошел до Ханаана не потому, что его жизнь была слишком короткой,а потому, что она человеческая жизнь.

Тому, кто при жизни не в силах справиться с жизнью, одна рука нужна, чтобы отбиваться от отчаяния, порожденного собственной судьбой, - что удается ему плохо, - другой же рукой он может записывать то, что видит под руинами, ибо видит он иначе и больше, чем окружающие: он ведь мертвый при жизни и все же живой после катастрофы. Если только для борьбы с отчаянием ему нужны не обе руки и не больше, чем он имеет.

Чувство полнейшей беспомощности.
Что связывает тебя с этими крепко осевшими, говорящими, остроглазыми телами теснее, чем с какой-нибудь вещью, скажем с ручкой для письма в твоей руке? Уж не то ли, что ты их породы? Но ты не их породы, потому-то ты и задался таким вопросом.
Эта четкая ограниченность человеческого тела ужасна.
Странная, непостижимая сила предотвращает гибель, молча направляет. Сам собой напрашивается абсурдный вывод: "Что касается меня, я давно бы погиб". Что касается меня.

Непреложная необходимость в самонаблюдении: если за мною кто-то наблюдает, я, естественно, тоже должен наблюдать за собой, если же никто другой не наблюдает за мною, тем внимательнее я должен наблюдать за собой сам.

Из одного письма: "Оно согревает меня в эту грустную зиму". Метафоры - одно из многого, что приводит меня в отчаяние, когда пишу.
Несамостоятельность писания, зависимость от служанки, топящей печь, от кошки, греющейся у печи, даже от бедного греющегося старика. Все это самостоятельные, осуществляющиеся по собственным законам действия, только писание беспомощно, существует не само по себе, оно - забава и отчаяние.

Разумеется, очень хорошо, если можешь спокойно написать: "Задохнуться - это невообразимо страшно. Ну конечно же, невообразимо, следовательно, опять-таки ничего не написано.

1922

Исходная точка этой гонки - человечество. Одиночество, которое издавна частично мне навязали, частично я сам искал, - но и искал разве не по принуждению? - это одиночество теперь непреложно и беспредельно. Куда оно ведет? Оно может привести к безумию - и это, кажется, наиболее вероятно, - об этом нельзя больше говорить, погоня проходит через меня и разрывает на части. Но я могу - могу ли? - пусть в самой малой степени и уцелеть, сделать так, чтобы погоня несла меня. Где я тогда окажусь? "Погоня" - лишь образ, можно также сказать "атака на последнюю земную границу", причем атака снизу, со стороны людей, и поскольку это тоже лишь образ, можно заменить его образом атаки сверху, на меня.

Мгновение раздумий. Будь доволен, учись (учись, сорокалетний!) жить мгновением (ведь когда-то ты умел это). Да, мгновением, ужасным мгновением. Оно не ужасно, только страх перед будущим делает его ужасным. И конечно, взгляд в прошлое.

Так бывало во время величайших битв мировой истории. Мелочи решали исход мелочей.

Страх - это несчастье, но из этого не следует, что мужество - счастье, счастье - это бесстрашие, а не мужество, которое, возможно, требует больше, нежели силы (в моем классе, пожалуй, было только два еврея, обладавших мужеством, и оба еще в гимназии или вскоре после ее окончания застрелились), итак, не мужество, а бесстрашие, спокойное, с открытым взглядом, способное все вынести. Не принуждай себя ни к чему, но не будь несчастен из-за того, что ты не принуждаешь себя, или из-за того, что тебе приходится принуждать себя, когда нужно это делать. И если ты не принуждаешь себя, не избегай блудливо возможностей принуждения. Разумеется, так ясно не бывает никогда, или нет - это всегда так ясно.

Бесконечное, глубокое, теплое, спасительное счастье - сидеть возле колыбели своего ребенка, напротив матери.
Здесь есть что-то и от чувства: теперь дело не в тебе, а ты только того и хочешь. Другое чувство у бездетного: все время дело в тебе, хочешь ты того или нет, в каждое мгновение, до самого конца, в каждое разрывающее нервы мгновение, все время дело в тебе, и все безрезультатно. Сизиф был холостяком.

У жизни столько бесконечно сильных доводов, что в ней не остается места для справедливости и несправедливости. Как не можешь ты рассуждать о справедливости и несправедливости в преисполненный отчаяния смертный час, так не можешь ты рассуждать о них и в преисполненной отчаяния жизни. Достаточно уже и того, что стрелы точно подходят к ранам, нанесенным ими.

Без предков, без супружества, без потомков, с неистовой жаждой предков, супружества, потомков. Все протягивают мне руки: предки, супружество, потомки, - но слишком далеко от меня.
Для всего существует искусственный, жалкий заменитель: для предков, супружества, потомков. Его создают в судорогах и, если не погибают от этих судорог, гибнут из-за безотрадности заменителя.

Медленье перед рождением. Если существует перемещение душ, то я еще не на самой нижней ступени. Моя жизнь - это медленье перед рождением.

Когда я был еще доволен, я хотел быть недовольным и всеми средствами, которые предоставлялись мне временем и традициями, загонял себя в недовольство, но хотел иметь возможность возврата. Итак, я всегда был недоволен, в том числе и своим довольством. Характерно, что при достаточной последовательности комедию всегда можно претворить в действительность. Мой духовный упадок начался с детской, правда по-детски сознательной, игры. Например, я заставлял лицевые мускулы искусственно подергиваться, шел со скрещенными на затылке руками по Грабену. Детская отвратительная, но успешная игра. (Нечто подобное было и с развитием сочинительства, но развитие это, к сожалению, потом застопорилось.) Раз возможно таким способом насильно навлечь на себя несчастье, значит, все можно насильственно привлечь. Как бы ни казалось, что весь ход моего развития опровергает мое рассуждение, и как бы такая мысль вообще ни противоречила моему существу, я никак не могу признать, что первые начала моего несчастья были внутренне необходимы, а если даже и была в них необходимость, то не внутренняя, они налетали, как мухи, и, как мух, их легко было прогнать.

То, что раньше было разделяющей полосой, теперь стало стеной, или горой, или, вернее, могилой.

Спастись бегством нельзя нигде.

Еще не родиться - и уже быть обреченным ходить по улицам и разговаривать с людьми.

Вечная молодость невозможна; не будь даже другого препятствия, самонаблюдение сделало бы ее невозможной.

Неправильно, когда говорят о ком-нибудь: ему хорошо, он мало страдал; правильнее было бы: он был таким, что с ним ничего не могло случиться; самое правильное: он все перенес, но все в один-единственный момент; как могло с ним что-нибудь еще случиться, если вариации страдания в действительности или благодаря его могущественному слову полностью были исчерпаны.

1923

И все-таки. Никакого "и все-таки", как бы испуганно и напряженно ты ни смотрела на меня...

Все более боязлив при писании. Это понятно. Каждое слово. повернутое рукою духов - этот взмах руки является их характерным движением, - становится копьем, обращенным против говорящего. Особенно такого рода замечания. И так до бесконечности. Одно только утешение: это случится, хочешь ты или нет. А если ты и хочешь, это поможет лишь совсем немного. Но вот что больше чем утешение: ты тоже имеешь оружие.

@темы: Цитаты, Франц Кафка, Литература

00:00 

Ларс фон Триер "Антихрист" (Lars von Trier "Antichrist") (2009)

"Дубы живут веками. Для размножения им достаточно одного желудя раз в сто лет. Тебя это вряд ли удивит. Для меня это стало важным открытием, когда я жила тут с Ником. Тогда желуди тоже сыпались на крышу. Сыпались и сыпались... Умирали и умирали... И я поняла: все, что раньше казалось мне в Эдеме красивым, возможно, было уродливым. Теперь я слышу то, чего раньше не могла услышать - плач приговоренных к смерти".

"Вот как работает страх: твои мысли искажают реальность, а не наоборот".

"Природа - церковь сатаны".

"Хаос правит всем".

"Если человеческая природа зла, то это распространяется на природу всех сестер. Женщины не управляют своими телами, ими управляет природа".

"Когда приходят трое нищих <боль, отчаяние, скорбь>, кто-то должен умереть".

"Плачущая женщина - манипулятор.
Лживы ноги и глаза,
груди, зубы, волоса".

"Все не имеет смысла".

@темы: Цитаты, Ларс фон Триер, Кинематограф

22:51 

Рэймонд Дуглас "Рэй" Брэдбери (Raymond Douglas "Ray" Bradbury). Цитаты

Я не люблю реальные вещи, потому что их всегда можно забыть где-нибудь или оставить, а потом перестать в них верить.

Любовь - это когда кто-то может вернуть человеку самого себя.

"Мы ведь славно провели время, правда? Это было так необыкновенно хорошо - наши с вами беседы каждый день. Есть такая ходячая, избитая фраза - родство душ; так вот, мы с вами и есть родные души. - Она повертела в руках голубой конверт. - Я всегда считала, что истинную любовь определяет дух, хотя тело порой отказывается этому верить. Тело живет только для себя. Только для того, чтобы пить, есть и ждать ночи. В сущности, это ночная птица. А дух ведь рожден от солнца, Уильям, и его удел - за нашу долгую жизнь тысячи и тысячи часов бодрствовать и впитывать все, что нас окружает. Разве можно сравнить тело, это жалкое и себялюбивое порождение ночи, со всем тем, что за целую жизнь дают нам солнце и разум? Не знаю. Знаю только, что все последние дни мой дух соприкасался с вашим и дни эти были лучшими в моей жизни".

21:08 

Рю Мураками "Токийский декаданс.Топаз" (Ryu Murakami "Tokyo Decadence.Topazu") (1992)

"Япония богата. Но это богатство без достоинства. Оно создает беспокойство, которое приводит наших мужчин к мазохизму. Я зарабатываю на этих мужчинах. Я горжусь этим".

"Внеси ясность в свою ситуацию. Научись ненавидеть неопределенность. Это мой совет. Всегда. Ответ всегда один и тот же. Внеси ясность в свою ситуацию. Взорви землю, сделай все, что угодно, но сделай это".

"Моя кровь такая же кровь, как та, что пролила первая рыба, когда выползла на сушу. Я хочу тоже развиваться. Я хочу быть способной жить в совершенно другом мире".

@темы: Кинематограф, Рю Мураками, Цитаты

10:28 

Цитаты.

Нет ничего досаднее, чем видеть, как удачно сказанное слово умирает в ухе дурака, которому ты его сказал.

Ш. Монтескье

* * *

Все самые великие тайны выбалтываются не из-за шантажа или по принуждению, а в порядке самореализации или самоутверждения.

Из спецкурса ФСБ РФ

* * *

90% наших забот касается того, что никогда не случится.

Маргарет Тетчер

* * *

С какой стати мы должны жалеть человека, испытывающего одно ощущение, тогда как мы испытываем совсем другое? Почему мы должны освободить его от боли, если мы не только не прольем слезинки по этому поводу, а испытаем огромное наслаждение от его страданий?

Маркиз де Сад, "Философия в будуаре"

* * *

Смерть молниеносно монтирует нашу жизнь, она отбирает самые важные ее моменты и выстраивает их в некую последовательность... Жизнь может выразить нас только благодаря смерти.

П.-П. Пазолини, "Еретический эмпиризм"

* * *

Категория переживания действительного мира-бытия - как события - есть категория единственности, переживать предмет - значит иметь его как действительную единственность, но эта единственность предмета и мира предполагает соотнесение с моей единственностью. Все общее и смысловое обретает свою тяжесть и нудительность тоже только в соотнесении с действительной единственностью.

Михаил Бахтин

* * *

Это герменевтический подход. Он начинается с осознания того, что язык неизбежно отсылает за пределы себя самого. Указывая на границы языковой формы выражения. Язык не тождественен тому, что на нем сказано, не совпадает с тем, что обрело в нем слово. Раскрывающийся здесь герменевтический горизонт языка делает явными границы объективации мыслимого и сообщаемого. Языковая форма выражения не просто не точна и не просто нуждается в улучшении - она, как бы удачна ни была, никогда не поспевает за тем. что побуждается ею к жизни. Ибо глубоко внутри речи присутствует скрытый смысл, могущий проявиться лишь как глубинная основа смысла и тут же ускользающий, как только ему придается какая-нибудь форма выраженности.

Ганс Георг Гадамер

* * *

Все представления, составляющие опыт, могут быть причисленны к чувственности, за исключением одного, а именно представления о сложном, как таковом.

Иммануил Кант

* * *

Жизнь подражает Искусству в гораздо большей степени, чем Искусство подражает Жизни.

Оскар Уайльд

* * *

Лучше, когда тебя ненавидят таким, какой ты есть, чем любят за то, чего в тебе нет.

Андре Жид

* * *

Наша жизнь все больше расклаывается на автономные области, никак не связанные между собой. Они связываются лишь тем, что вставляются в автоматизированную организацию и в механизмы, господствующие в нашей жизни.

Традиционалисты - пессимисты по отношению к будущему и оптимисты по отношению к прошлому.

Льюис Мамфорд

* * *

10:37 

Zoe Leonard. Манифест.

«Я хочу, чтобы президентом стала лесбиянка. Я хочу, чтобы президентом стал больной спидом и я хочу, чтобы вице-президентом стал гомик, и я хочу, чтобы президентом стал человек без медицинской страховки, и я хочу, чтобы им стал человек, который вырос в месте, где земля настолько перемешана с токсичными отходами, что невозможно не заработать лейкемию. Я хочу, чтобы президентом стала сделавшая аборт в шестнадцать лет и я хочу, чтобы кандидатом не было меньшее из двух зол, и я хочу, чтобы президентом стал тот, чья последняя любовь умерла от спида, кто каждый раз, перед тем как лечь спать, видит это перед глазами, кто обнимал свою любовь и знал, что она умирает. Я хочу президента без кондиционера, стоявшего в очередях в больнице, в ГАИ, в собесе, бывшего безработным и попавшим под сокращение, кого домогались, избивали и депортировали. Я хочу, чтобы президентом стал человек, проведший ночь в тюрьме, у кого на лужайке перед домом выжгли крест, кто пережил изнасилование. Я хочу, чтобы им стал человек, любивший и страдавший, уважающий секс, делавший ошибки и учившийся на них. Я хочу, чтобы президентом стала черная женщина. Я хочу, чтобы президентом стал человек с плохими зубами и характером, человек, который ел эту мерзкую больничную еду, был трансвеститом, принимал наркотики, лечился в психушке. Я хочу, чтобы президентом стал совершивший акт гражданского неповиновения. И я хочу знать, почему это невозможно. Я хочу знать, почему мы стали понимать в один прекрасный момент, что президент - это всегда клоун: всегда клиент и никогда - шлюха. Всегда хозяин и никогда - рабочий, всегда лжец, всегда вор и никогда - не пойман.

Автор Zoe Leonard, американский фотограф, известная своими лесбийскими предпочтениями.»

10:42 

Ги Дебор. Маисты.

В мае 68-го студенты захватили Сорбонну. Стачка парализовала Францию. Эхо парижских событий прокатилось по миру. В центре этого политического шторма была неприметная, но все же очаровательная организация самозваных революционеров - Ситуационистский Интернационал (СИ). Хотя СИ никогда не насчитывал больше нескольких десятков человек на протяжении всей своей короткой истории, справедливость требует признать, что именно он разжег огонь. В своей пропаганде и агитации ситуационисты предлагали критику существующего общества, которая замечательным образом отражала скуку, разочарование и отчуждение, которые чувствовали миллионы людей в "лучшем из возможных миров". Ситуационисты держали руку на пульсе скрытого недовольства современных им шестидесятых.

В 1967 вышла книга Ги Дебора «Общество спектакля», в которой были изложены основные идеи движения. По мнению ситуационистов, развитие капиталистического общества приводит к тому, что капитал начинает аккумулировать помимо «физических» благ также образы, рождаемые СМИ, имиджи, информацию и проч. Это приводит к тому, что любая информация, даже культурный код становятся товаром. Если раньше человек проводил свой досуг, реально проживая свою жизнь, то теперь он вынужден всё свободное от работы время отдавать покупкам брендов и созерцать «пир жизни» на телеэкранах. Таким образом, человек приносит капиталисту прибавочный продукт не только во время работы, но и в своё свободное время. Досуг превращается в потребление товарных фетишей.

Главным оружием ситуационистов в художественной и политической борьбе было Слово. Они писали лозунги - на стенах домов, в общественном транспорте, на партах университетов. Ситуационистский лозунг — это одновременно и акт социального эпатажа, и произведение искусства, и политический жест. Они мыслили лозунгами — и мышление лозунгами зачастую парадоксально сочеталось с глубиной социального анализа.






Скука — контрреволюционна!
Те, кто работает, скучают, когда работы нет. Те, кто не работает — никогда не скучают!

Работники всех стран, развлекайтесь!

Человечество будет счастливо только тогда, когда последний капиталист будет повешен на кишках последнего бюрократа.

На экзамене отвечайте вопросами.

Искусство мертво, не прикасайтесь к этому трупу. (Вариант: Искусство мертво. Годар тут ничем не поможет).

Забудьте все, чему вас научили. Начните мечтать.

Товар — опиум для народа.

Мы не хотим мира, в котором гарантия не умереть от голода связана с риском умереть от скуки.

Неприятно подчиняться нашим боссам; ещё глупее выбирать их.

Будь реалистом, требуй невозможного.

Власть — воображению.

Те, кто утратили воображение, не могут вообразить, что утратили.

Воображение — не дар, его нужно завоевать. (Бретон)

Действие должно быть не реактивным, а креативным.

Алкоголь убивает. Прими LSD.

Раскрепощай свой разум не реже, чем расстёгиваешь ширинку.

Жизнь где-то не здесь.

Чем больше я занимаюсь любовью, тем больше я хочу заниматься революцией.
Чем больше я занимаюсь революцией, тем больше я хочу заниматься любовью.

Тотальный оргазм.

Счастье не купишь. Укради его.

Свобода — право молчать.

Товарищи, не аплодируйте, спектакль повсюду.

Не попадись в спектакль оппозиции. Оппонируй спектаклю.

Долой журналистов и тех, кто им прислуживает.

Ты не можешь дальше тихо спать, внезапно открыв глаза.
Свобода будет содержать только то, что мы вложим в неё сейчас.



Сегодня бывшие "маисты" – из тех, кто стоял на баррикадах тогда в Париже, и тех, кто с восторгом смотрел на них, - управляют Европой. Впоследствии Ги Дебор напишет, что революция против спектакля сама превратилась в спектакль.

00:55 

Элла Уилер Уилкокс (Ella Wheeler Wilcox). (1850–1919)

"Solitude"

Laugh, and the world laughs with you;
Weep, and you weep alone.
For the sad old earth must borrow it's mirth,
But has trouble enough of it's own.
Sing, and the hills will answer;
Sigh, it is lost on the air.
The echoes bound to a joyful sound,
But shrink from voicing care.

Rejoice, and men will seek you;
Grieve, and they turn and go.
They want full measure of all your pleasure,
But they do not need your woe.
Be glad, and your friends are many;
Be sad, and you lose them all.
There are none to decline your nectared wine,
But alone you must drink life's gall.

Feast, and your halls are crowded;
Fast, and the world goes by.
Succeed and give, and it helps you live,
But no man can help you die.
There is room in the halls of pleasure
For a long and lordly train,
But one by one we must all file on
Through the narrow aisles of pain.

21:44 

Вим Вендерс, "Съёмки в Палермо"

Между мыслью и ее выражением лежит жизнь.

Ситуации меняются из-за погоды, и одна любовь не лучше другой. И если вдруг любовь покажется ошибкой, давай, сделай то, чего боишься больше всего, что пугает тебя до смерти и заставляет дражать от страха.

- Люблю такой ход времени.
- Какой?
- Медленный, очень медленный. Все зависит от того, сколько времени ты уделяешь своим ощущениям. В наших силах - замедлять время.
- Время плюет на нас. Взгляните на мое дерево. Я знаю его с детства. Как можно его остановить?

- Вы когда-нибудь представляли, каково было Вашей матери видеть свой дом в последний раз? Быть в парикмахерской в последний раз... Последний раз бывает всегда, но когда именно, неизвестно. Поэтому все надо делать так, словно в последний раз. Мое последнее утро с овцами. Последний незнакомец, которому я посмотрел в глаза. Ваша слеза, возможно, последняя, которую я вижу. Ко всему вокруг нужно относиться серьезно, но только не к себе.

Лик смерти - самая необходимая часть для возрождения.

There is no exit from the exit.

- Почему так долго? Ты заставил меня ждать. Хорошо, что ты наконец-то нашел вход. Ну, добро пожаловать. И.. чувствуй себя как дома!
- Чего ты хочешь от меня? Почему ты не можешь оставить меня в покое?
- Ты задаешь мне вопрос... Но это ты пришел сюда. Так что кто кого преследует?
- Ты меня! Ты стрелял в меня...
- В того, кто выстрелил первым?..
- Я тебя только сфотографировал.
- Меня нельзя фотографировать.
- Но у тебя же есть лицо.
- У меня много лиц.
- Так кто ты такой?
- Смерть - это стрела из будущего, летящая на тебя.
- Это твое имя? "Смерть"?
- Друг... Проводник... Хранитель времени. Твое имя вскоре будет занесено в книгу смерти.
- Нет..! Нет!
- Это всегда жестоко, я знаю. Из выхода не может быть выхода. Я - единственный выход.
- Помогите!
- Никто не услышит тебя. Здесь никого нет, кроме тебя самого. И меня. И я внутри тебя. И ты это знаешь. Почему ты так напуган? Разве ты не говорил, что утратил страх смерти? Сколько работы! Мы сильно отстаем. Слишком многие погибают. СПИД, война, бедность, катастрофы... Все хуже и хуже с каждым днем. Я рад, что ты успокоился, Финн. Это всего лишь переход. Я твои ворота. Как и все, ты тоже должен пройти через меня. "Никто не может быть счастлив, пока не умрет".
- Не сейчас. Я люблю свою жизнь!
- Мне так не кажется. Я следил внимательно.
- Может, я был слишком занят.
- Дело не в этом, а в том, что ты не ценил жизнь, Финн Гилберт.
- Но я готов измениться.
- Так говорят все, когда встречают меня, вне зависимости от того, как запутана их жизнь. Они все хотят наверстать время... Ты должен знать, Финн: обсуждать здесь нечего, я всего лишь проводник. Я появляюсь, когда кончается жизнь. Но в твоем случае это словно игра в перетягивание каната. Иди посмотри сам!.. Иди!.. Так мы впервые встретились. 2 часа 25 минут. Ты случайно заснял меня, и это спасло твою задницу. Здесь ты поймал меня во второй раз.
- Как ты это делаешь?
- Мы записываем абсолютно все. Наблюдаем с противоположной стороны. А люди думают, что они уникальны. Особенно вы, фотографы. Да вы дурачите сами себя! Садись. Не пойми меня неверно, я не против фотографий. Мне даже нравится это ваше изобретение. Оно является свидетелем моих усилий.
- Что ты имеешь ввиду?
- "Смерть за работой". Так должны быть названы большинство снимков, захватившие саму жизнь. Мне очень нравится идея негатива. Обратная сторона жизни, обратная сторона света.
- Большинство камер теперь другие. Теперь они цифровые...
- Об этом я и говорю. В цифре нет абсолютного доверия снимку. Его можно изменить. Все становится случайным. все становится запутанным, беспорядочным. Теряется суть. И теряется довольно часто, Финн. Ты боишься существующего мира. Настоящего света, настоящей темноты. Ты наблюдаешь за ней, хочешь украсить ее. Или еще хуже - оживить ее. Это и есть страх смерти. Бояться жизни значит бояться смерти.
- Да что ты знаешь о жизни?
- Если ты не понял мою истинную природу... Я люблю жизнь. Я ценю ее. Вы, смертные, без меня не ценили бы жизнь. И я устал! Устал играть роль плохого парня! Я добрый и внимательный. А люди считают меня жестоким. Я - вход. Я - связующая дверь, а вовсе не тупик! Я единственный выход. И самое большое заблуждение людей на этом свете. Люди молятся, просят о помощи... Я ее даю, но меня ненавидят.
- Есть ли что-нибудь, что я могу сделать для тебя?
- Что ты сказал?..
- Могу ли я сделать что-либо для тебя?
- Я не могу поверить, что ты это сказал. Никто никогда не спрашивал меня об этом раньше. Да, ты можешь, Финн.
- Что же?
- Ты можешь показать мне, что избавился от своего страха и что ты понимаешь... Хорошо, хорошо, хорошо,.. Все в порядке, все хорошо. Теперь окажи мне честь.
- Как?
- Покажи меня людям. Позволь им увидеть меня в себе. Покажи им, что я живу в них, что мое лицо - лицо каждого человека. Что ужасающий лик смерти - это их собственная выдумка. А сейчас... Старый добрый "Плаубель". Теперь осторожнее... Береги его.
- Я могу идти?
- Мы еще встретимся однажды. В последний раз. Что ж... Настоящее - это лишь образ. А сейчас... Сделай мой портрет. Настоящий.

12:26 

Рю Мураками "Экстаз" (Ryu Murakami "Ekusutashī") (1993)

Невозможно совершенно потерять себя.

Но разве не именно так возникают все наши мысли? Разве мы не являемся творцами собственных мыслей и волеизъявлений? Напротив, они вроде уже существуют здесь и рано или поздно привлекают наше внимание.

Чувство, похожее на блаженство. Она была счастлива осознать, что облшадала внутренней силой конкретизировать свое желание.

У каждого из нас есть инстинкт самосохранения, каждый каким-то образом защищается при возникновении опасности.

Я понимала мужчин, что ими движет. Между тем один аспект до сих пор ускользает от меня: эта борьба, которую они все еще способны вести, даже после эякуляции, эта сила поднимать невероятные тяжести, эта энергия, которая переполняет их даже на последнем издыхании, даже когда они в состоянии полного физического истощения. Есть вещи, на которые мужчины не были бы способны, не обладай они этой слепой решимостью. И когда я думаю, что все, все делается для того, чтобы получить этот результат, эта мысль убивает меня, меня, Кейко Катаоку. Именно в этом мужчины, во всяком случае некоторые, превосходят нас, женщин, именно благодаря этой ничтожной разнице, которая толкает их на непредвиденные крайности.

Большинство людей не понимаю, что все держится именно на этом моменте, когда соглашаешься.

- Я видел в жизни всякие ужасы, но знаешь, что больше всего меня испугало? Еще в детстве это уже не были обычные проделки сорванцов, когда тебе подсовывали змею или, балуясь, толкали с высокого края; мой маленький гений, каким я был с детства, с легкостью воспринимал все эти дурачества. А между тем было нечто такое, что ужасало и угнетало меня, - война. Не война вообще, а то, как я себе ее представлял благодаря мерцающим кадрам новостей, в черно-белом цвете, какие непременно выдает нам телевидение накануне каждой годовщины пятнадцатого августа тысяча девятьсот сорок пятого, и сопровождающим их комментариям, всем этим сценам массовых самоубийств в Сайпане, трагедии Хиросимы, самолетам камикадзе, разбивающимся в море, рядам солдат, выступающих из Маньчжурии по холоду и грязи. Этот голос, гнусавый и покорный, пугал меня до такой степени, что я готов был намочить в штаны. Сейчас я понимаю, что так угнетало меня: это были вовсе не кадры хроники, кадры, показывающие войну, но все это, весь этот ужас войны, в целом, как я представлял ее себе благодаря этим кадрам.
- Все это? Что вы хотите этим сказать?
- Заклание отчаянию, внутренний отказ, молчаливая покорность. Вот что это было. Вот чего я не мог выносить. Этот вид темной страсти, эта форма патологического безумия, которая возникает во время войны. Это скрытое желание подчинить себе другого, эта воля, которая, разумеется, питает в ответ противоположное желание быть подчиненным , покоренным, униженным. Мысль, что рабство представляет собой высшее состояние. Мысль, которую я обнаружил в наиболее проработанном варианте в документальном фильме об Освенциме "Ночи и Туман" Алена Рене, французского режиссера, в два раза менее известного, что Годар. Там были комментарии на французском языке, сопровождающие кадры этой краткой хроники, показывающей невыносимые ужасы: гора трупов, тела, сваленные кое-как один на другой. И все же не это представляло для меня предел ужаса, а туалеты.
- Туалеты?
- Ну да! И еще спельные помещения. Ряды кроватей, поставленных одна на другую в три этажа, на которых едва ли можно было растянуться во весь рост. Слова, сопровождавшие эти кадры с кроватями, сохраненными до наших дней в одном из музеев Польши, были следующие: "Вот здесь, на этих матрасах, кинутых на деревянные доски, голодные и под постоянным наблюдением проводили свои бессонные ночи депортированные". Вот что вызывало в моем воображении все эти политические зверства, этих евреев, лежащих в темноте и надеющихся до самого утра, что все обойдется, и то состояние страха, в котором их держали силой. Я представлял, как уже на рассвете они должны были немного успокоиться, постепенно привыкнув к своему положению пленников. В этом фильме использовались и документальные кадры военной хроники, но самым и сильными были другие, цветные, снятые в этом музее. Это было похоже на надписи, которые вдруг случайно обнаруживаешь на школьной парте, и это производит гораздо более сильное впечатление, чем собственная старая фотография, пусть и цветная, напоминающая тебе о первых школьных годах. И еще там были туалеты. Хроника показывала заключенных в туалете. Думаю, оператор не горел тогда безумным желанием снимать подобные кадры, в конце концов, все одинаково пользуется этим заведением, и дерьмо у всех одно, но вот Ален Рене специально долго, очень долго задерживается на этих кадрах - заключенные в туалетах Освенцима. Эти ряды туалетов, возвышающихся на цементном цоколе, в метре от пола, зияющие своими дырами, расположенные зи гзагом через равные интервалы. Простые дыры. А подобное расположение - естественно, для удобства наблюдения. Словом, они полностью исключали момент уединения, даже во время испражения. Эти цоколи были примерно в метр глубиной и располагались зигзагом, а не в линию, что довольно просто понять: таким образом получалось больше дыр! Садясь в ряд, заключенные непременно стали бы мешать друг другу. Ряды были довольно длинные, так что справлять нужду могли сразу человек сто. А так как там было много подобных заведений, десять или двадцать, то это давало возможносьт испражняться сразу уйме народу, до двух тысяч человек. В комментарии, сопровождавшем эти дыры, сообщалось, что малейший понос означал смерть; а когда там открыли музей, естественно, все продезинфицировали. Дыры в бетоне были заделаны, и теперь уже никто не смог бы воспользоваться ими по назначению, так что они должны были навсегда остаться чистыми. Эта сцена длилась бесконечно долго. Сначала я не понимал, о чем речь, но потом до меня дошло, что это туалеты, когда за кадром стали говорить, что заключенные располагались рядами, находясь таким образом под постоянным надзором, и что их часто били, даже пока они справляли нужду. Вот тогда-то мое воображение и заработало. Потому что я, которому вечно хочется отлить, - несомненно, потому, что я всегда слишком хлоупотреблял своей пипеткой, - ненавижу общественные туалеты, особенно за границей - в Марокко, в Индии, в Турции. Чтобы решиться на это, нужно на самом деле очень хотеть, как однажды мне приспичило и пришлось справлять нужду в сортире второго класса на самоходном пароме, который бешено качало по пути в Хашиоджиму. А вот теперь представь себе, какое это зрелище, когда тысяча или даже две тысячи человек одновременно справляют нужду в одном сортире, у кого-то понос, ктото ссыт кровью, кого-то выворачивает наизнанку, кто-то скребет свой фурункул на заднице, кто-то просто подыхаеь. Туалеты Освенцима для меня представляют наивысшую степень ужаса, забыть о котором мне помогает лишь "Шато Латур" семьдесят шестого года, или светлые, цвета слоновой кости, кристаллики колумби йского кокаина, или гладкая площадка для гольфа, понимаешь?

"Этот человек запечатлел собственный образ в те моменты, когда энергия била в нем через край, и предпочитал его всем остальным..." - сказала как-то Кейко Катаока. И теперь я понимал, какой это представляло риск, даже если жить так постоянно было невозможно.

Все женщины, о которых упоминала Кейко Катаока, обладали обостренным чувством самолюбия, особенным стыдом, какой-то гордостью, от которых они в определенный момент отказывались. При этом их ничто к тому не подталкивало, никакое насилие не вынуждало. Ими правило одно лишь возбуждение. Желание. То желание, которое постепенно обретало определенную форму и которому они уступали, будучи в полном сознании. Именно это и должно было больше всего потрясать их. Потому что, насколько позволяли мне седить об этом мои познания в кибернетике, тот, например, кто изобрел электронное сообщение, топливо, не содержащее свинца, экзамены в магистратуру или какую-нибудь избирательную систему, непременно должен был застыть, пораженный тем, что он совершил. В то время как в муках ревности иные начинают в конце концов чувствовать себя полным дерьмом.

...что бы он ни делал, когда чувство голода проходило, оказывалось, что он проглотил слишком много вкусного, и тут ему попадалось кое-что еще лучше, и он не мог отказать себе попробовать и это. Но, видишь ли, никто не может бесконечно поглощать одно лишь хорошее.

"Я поняла, какой образ себя самого ты хотел бы запечатлеть, - говорила она. - И что ни говори, с абсолютной ли точки зрения или с относительной, образ этот довольно мелкий, и ты сам это понимаешь. Ты никогда, со дня своего рождения, не предпринял ни малейшего усилия, чтобы стать лучше, и именно этого ты стыдишься. Твое лицо покрыто стыдом, ты уродлив. Ты боишься. Ты всегда боялся, боялся попытаться стать лучше. Ты всегда обращался в бегство, прежде чем всего лишь сделать попытку. Ты дышишь стыдом, и именно поэтому ты никогда не полчишь удовлетворения. Ты даже забыл, что существует такое слово, как "бороться". Сейчас дело уже не в деньгах, не в общественном положении и не в почестях - ты должен придумать, как наказать себя. Должен отыскать это в самом себе. Тебе нравятся эти картинки китайских пыток, у тебя их довольно много, не так ли? Например, та, с одним нсчастным из Секретного общества "Живалан", которого четвертовали во время репрессий после бунта Боксеров. Настало время разбить твои самые безумные мечты и разорвать все эти фотографии, на которые ты любуешься. Твой образ, который ты сам себе выбрал, должен наполнить конкретным содержанием твое наказание, которое ты сам приведешь в исполнение; естественно, совсем не обязательно себя четвертовать, но знай тем не менее, что это наказание станет единственным и последним способом, который может помочь тебе узнать, кто ты есть на самом деле. Попытайся хоть ненамного повысить тот уровень, на котором ты застрял. Я не требую от тебя невозможного, лишь одно небольшое усилие.... Ты ведь еще способен на это, не так ли?"

Невозможно ничего сделать для другого, единственные путь доказать себе, что ты существуешь, - это посвятить себя себе самому.

Идиоты, которые думают, что все поняли, лишь засоряют землю своим присутствием. Это людишки, не способные перносить страх.

Если, например, кто-нибудь скажет тебе что-либо, как ты отреагируешь? Тебе нужно понять только это. Наши реакции - суть всего. Поскольку твоя реакция на ту или иную ситуацию полностью характеризует тебя!

14:30 

Рю Мураками "Меланхолия" (Ryu Murakami "Merankoria") (2000)

"Частный, общественный..." Такие слова употребляют, говоря о парке или зале для собраний. Я плохо понимаю, что кроме этого может выражать отличие.

Как правило, неудобные вещи быстро надоедают, разве нет? А всякие там влюбленности и прочее - в этом есть что-то нездоровое.

Я сказал бы так: у меня нет времени на остроумие, смех и иронию. Эти вещи требуют большого досуга.

Ненавижу много разговаривать. Это свойство пошляков. Не будь у меня охоты поговорить, мне достаточно было вам сказать: "До свидания, спасибо", - и раскланяться. Не сделать этого непростительно.

- Почему? Почему я не могу говорить о себе? Ей-богу, ненавижу. Все равно что концептуализировать свои желания. Вы не находите, что это звучит несколько претенциозно? Концептуализация своих желаний! Ненавижу эту сволочь, называющую себя творческими людьми. Несколько картин, немного музыки, хоп - и готово! Нет ничего более пошлого, чем вот таким образом выражать себя в желаниях - я уж не говорю о мастурбации. А самое удивительное, так это то, что большинство людей безгранично преклоняются перед ними! Плевать я на них хотел! Лучше сдохнуть, чем быть похожим на них. "Хорошо, - спросите вы меня, - а что же делает продюсер?" Зарабатывает. Навлекает на себя проклятия. Продюсер никогда ничего не творит. Это всего лишь человек, заставляющий работать других. Заставляющий работать деньги. Бабки, бабки! У него нет ничего общего с творческими людьми. Ну, на мой взгляд, их еще можно простить... Я, например, всегда продюсировал только музыкальные комедии. Музыкальные комедии! Вы понимаете?! Уж я насмотрелся там на танцоров! На девядносто девять и девять десятых - бездари и дерьмо! Без исключения. И все-таки... Я до сих пор не могу понять, как такие люди способны любить свое дело. Что-то в них неладно. Ведь танец - штука более символичная, чем песня, например. Танец выражает тьму разнообразных вещей, вплоть о самых незначительных и ничтожных. И уж если существует в этом блядском мире истинный критерий, так это балет, и ничто другое. Только так можно узнать, хорош или плох артист. Однако этот критерий ни черта не значит в большинстве случаев для все этих дерьмовых шлюх, девяноста девяти и девяти, девяти, девяти, и еще сколько-то там после запятой. Конечно, существует несколько гениев. Мужчин. Нареев и Фред Астер в двадцатом веке. И это все, если вы говорите о настоящих танцорах. Все остальные - дрянь. Другое дело женщины. Поглядите на теперешних мало-мальски известных солисток. Вы не увидите среди этих девиц ни одной с дурной фигурой, не правда ли? Мне нравятся также маленькие провинциальные циркачки, а еще больше - Брук Шилдс, которая, правда, не танцует, но все равно не чета этим коровам. Вы можете подумать: а в чем заключается необходимость танца? Ни в чем. Нет никакой необходимости. Исследуйте под микроскопом хоть каждую клеточку человеческого организма, и вы не найдете ни одного гена, отвеающего за танец! Извините, плохо разбираюсь в этом вопросе и лучше остановлюсь.

Кому я могу рассказать об этом в течение всех с воих сорока двух лет жизни? О том, что заставляет меня ненавидеть это ничтожное существо, что я есть, эту презренную тварь, в которую я превращаюсь, когда мне плохо; что возбуждает отвращение к самому себе, охватывающее меня, когда мне хорошо настолько, что я начинаю шизеть, словно мой мозг работает как турбина, словно я лежу на гребаном облаке, обязанный таким состоянием наркотикам и своим сверхъестественным возможностям. Сам факт наличия стремления что-то кому-то передать, донести - несусветная гнусность. Тем более что вы никогда не найдете в этом мерзком мире, ну, если, конечно, не брать в пример львов или медведей, ни одного живого существа, которое не подавляло бы простого желания кое-что сообщить или передать. В этом есть нечто бежаровское.
а ведь оказывается, что это стремление обязательно кое-что сообщать непременно влечет за собой такое уважение и почитание, как будто это самое что ни на есть похвальное качество, тогда как по сути своей - один позор. Я знаю, что возвышенный всегда беспокоен. Никогда не забывайте, что все, кто озабочен стремлением передавать и сообщать, не живут в реальности.

То, что мы называем реализмом, заключается в возвышенном спокойствии отрешенности, порожденном технологиями и психическими аномалиями.

Причина того, что мужчины доминируют над женщинами, заключается в том уровне информации, которой они располагают.

Ровным счетом ничего, во что они верили, к чему стремились, не доставляло ни малейшего удовольствия. Наверно, все эти девушки очень несчастны. Ну не существует для них никаких удовольствий, а есть только возможность превзойти самих себя!

Часто можно слышать, как говорят: "он побледнел". А вы когда-нибудь замечали, как человек бледнеет у вас на глазах? Идиоты писатели видят в этом явлении зарождение преступных намерений, что-то карамазовское, тогда как все гораздо проще. Скорее всего это обуславливается повышенным кровоснабжением мозга, спровоцированным ненормальным выделением определенных гормонов. Думаю, такого объяснения было бы достаточно. У человека это означает, как правило, что он находится на грани отключения, причем я уверен, что и отключается он именно из-за этого самого повышенного кровоснабжения. Когда что0то внезапно, как вспышка, озаряет ваш мозг, ваше преступное намерение обретает форму спонтанного, неудержимого движения. Это крайне трудно признать, тем более что, как только прозвучит такой предупредительный сигнал, вы становитесь кем-то из двух: либо садистом, либо мазохистом. Есть люди, способные и ударить первыми, и ткнуть вам в бок перо в момент раздражения и при этом являющиеся мазохистами. Поведение садиста же будет направлено прежде всего на сохранение спокойствия, на смягчение шока, то есть в любом случае на то, чтобы снизить волнение, вызванное приливом крови. Возможно, самым эффективным средством принять абсолютно неприемлемое как для себя, так и для других является смех. Многие полагают, что это его единственное предназначение.

"Я люблю тебя" - это всего-навсего слова, слова, выражающие представление девятнадцатого века, которое принято считать неудачным, если не сводить его к полной абстракции, как сделали бы японцы. Некоторые считают, что такое понятие вообще лишено какого-либо значения. Потому что абстрактное понятие может быть осмыслено, если только оно одновременно выражает некоторый аспект объективной действительности.

Нет ничего более паскудного, чем рассуждать о войне, сидя за обеденным столом!

Кто хотел спастить? Бессмысленный вопрос. Ведь приветствие (если говорить о людях) может быть только взаимным. Прийти на помощь находящемуся в опасности в конечном счете означает отвести опасность и от себя.

Люди представляют себе прогресс очень позитивным и красивым. Это новая, тонкая и мягкая кожа, как после линьки, с гладкой поверхностью, словно у свежего, только что снесенного яйца или еще мягкого панциря моллюска. А у меня такие представления были достаточно расплывчаты, но, глядя на Джонсона, я многое понял. Процесс развития невыносимо уродлив. Я часто думал, не проявляется ли это уродство в результате реакции с внешней средой, из-за чего данный процесс больше смахивает на дегенерацию?

Все действия, которые происходят в этом мире, определяются совокупностью информации, которой обладает человек, и совокупностью желаний, которые заставляют этого человека передавать информацию, что он накопил, своему визави. Я болен и не могу отправиться к ацтекам. Ты борешься с ревностью. Твоя борьба, может быть, более болезненна, чем моя. Я ничего не знаю об этом. И все-таки в один прекрасный день у тебя обязательно появится возможность сменить свою боль на острое желание передать кому-нибудь эту сумму информации. Может быть, из этого выйдет комедия: ты запишешься в какую-нибудь группу добровольцев, или поступишь на работу в рекламное агентство, или воспылаешь религиозными чувствами. Словом, что-нибудь в этом духе, я не знаю. Но это случится, ибо речь идет о тебе, и ты - человек. Только ты можешь оценить тот объем информации, которой обладаешь.

15:51 

Рю Мураками "Танатос" (Ryu Murakami "Tanatosu") (2001)

"Я" не существует нигде, кроме как в работе. В работе, в общении с людьми, в сексе; "я" - это когда ты одновременно дрожишь от страха и от радости, понимая, что ты не один.
Так отправляйся же на необитаемый остров.
Ты быстро поймешь, что за исключением тех мгновений, котгда ты будешь рыться в воспоминаниях или надеяться на спесение, ты не существуешь.

Есть два типа людей: те, кто живет, умея любить себя, и те, которые проводят свои дни, не любя себя.

Эта мода излечиваться от своих ран. Я против этого, это не та вещь, от которой надо излечиваться, от нее надо освобождаться, а это не одно и то же.

Страх возникает, когда воображаешь, что вот сейчас произойдет нечто ужасное, но когда это происходит, страх уступает место реальности.

Дети в своей жизни являются как бы продолжением собственных родителей, ведь в младенчестве дети никого так хорошо не знают, как своих папу и маму, правда? Девочка, вскормленная волчицей, вырастет девочкой-волчонком, и мальчик, вскормленный волчицей, тоже будет волчонком, он просто не сможет иначе, а пожелай он чего-нибудь другого, ему ничего не останется, кроме как избрать себе какую-нибудь профессию и сделаться специалистом в этой области, и ничего больше, а что же далее?

Родители и преподаватели говорят, что если человек чего-нибудь захочет, для него не будет ничего невозможного, просто нужно приложить достаточно усилий, но все это ложь. Силы человека имеют свой предел. Есть люди, способные целыми днями изготавливать лакированные безделушки, даже не отдыхая. Но тот, кто не интересуется ни лаком, ни кустарным искусством, обладает теми же способностями. То, что называют талантом, на самом деле является своего рода бессознательным побуждением, которое указывает нам, что вот, мол, та работа, которая тебе полностью соответствует.

Даже если ты вдруг осознал, что у тебя нет никакой возможности добиться тоо, чего ты так страстно желал, жизнь на этом не заканчивается, ведь к счастью ведет множество других путей.

Иногда я спрашиваю сам себя, сколько же раз в жизни можно почувствовать, что и жизнь тоже живая.

Ты ничего не стоишь, и это правда. А я тем более, да никто ничего не стоит, все на свете взаимозаменяемо, никто ничего не значит ни для кого. Но если человек поверит, что это можно взять в качестве точки отсчета, то он никуда дальше не продвинется, он и будет всю свою жизнь подчинять одной только цели: однажды оказаться для кого-нибудь чем-нибудь стоящим, не понимая, что это бесполезно. Да никто не может с уверенностью заявить, что он кому-нибудь нужен. И именно поэтому мы свободны.

В жизни человека есть три необходимых условия: во-первых, это здоровье; во-вторых - твердость духа; и последнее - сила для избавления от неприятностей.

Ваше сердце похоже на пустынный пейзаж, как говорят, на берега реки Оба после наводнения. Вокруг расстилаются погубленные поля, покрытые грязью, повсюду гниет рыба, валяются кишащие червями трупы птиц и крокодилов; смрад и заражение наводняют округу, и никто не может там жить. Конечно, так было не всегда, но именно вы сделали этот цветущий край прибежищем смерти. Сделать это легче всего, настолько просто, что каждый человек творит это, даже не отдавая себе отчета. Это все равно что охотник, который всегда ходит по одним и тем же тропам, разумеется, он не набьет достаточно дичи, он пристегивает к своему поясу лишь птичек, оленей или нечто воображаемое. Эту его воображаему дичь никто, кроме него самого, не видит... Вас интересуют только жертвы несчастий, неудачно сложившихся обстоятельств, люди еуравновешенные, ибо уравновешенны люди, как вы полагаете, не стоят вашего внимания. Вы говорите, что весь мир не более чем юдоль скорби и пустыня. И дело не в том, что вы никогда не видели цветущего пейзажа, просто вы не воспринимаете его, поскольку восприятие его будет для вас болезненным, когда вы попытаетесь его воспроизвести. Вы интересуетесь лишь теми, кто видит во всем только уродливое. Сегодня вы надеетесь на явление прекрасного, на то, что вы убдете окружены этой красотой, вы свято верите в то, что стремитесь к этому и прилагаете для этого опрееленные усилия... но вы не хотите ухватить эту красоту. Когда она наконец приходит к вам, вы бежите от нее, потому что вы не хотите, чтобы те, кто живет с вами, были счастливы. Вы думаете только о том, чтобы вы сами и ваши близкие остановились в одном шаге от достижения спокойствия и твердости духа. Вы очень плохо представляете себе собственную значимость и даже не стараетесь достичь спокойствия. Вот почему вы - сломанный телевизор: вы ничего не показываете, что-то внутри вас разрушилось, ваш экран пуст и черен, и живущие с вами заглядывают туда и видят лишь черноту. Они живут с куклой, которая представляет собой абсолютное зеркало; эта кукла говорит и даже двигается, но никогда не пытается обрести спокойствия духа. Вы даже не знаете, что это такое, как не имеете представления о том, что значит быть довольным собой. Вы находитесь на склоне крутой горы посреди пустыни и ждете, пока появится путник, похожий на вас. А когда он он подходит поближе, вы видите, что он совсем обезумел от гнева, чтобы вы его заметили, нужно, чтобы он кипел негодованием... И тогда вы ему говорите: "Спасибо, что пришли сюда, теперь я буду вашим проводником". И вы даете ему хлеба и козьего молока, чтобы он восстановил свои силы, но на самом деле вы не хотите этого. Ибо когда произошло несчастье с кем-то из ваших близких, вы стали считать, что именно вы не были способны дать ему молока и хлеба. И теперь вам не хочется, чтобы этот путник восстанавливал свои силы за ваш счет, вы даете хлеб не путнику, а тому, некогда близкому вам человеку. Вот почему вам уже ничем нельзя помочь. Путник благоарит вас, он любит вас, но это вас никогда не спасет, это не имеет для вас значения. Итак, вы отправляетесь вместе с этим путником по тропинке, ведущей через перевал; чем круче тропа, тем острее ваше ощущение реальности. Даже если вам будет нечего пить и есть, даже если вам ббудет негде спать, будет холодно, а дорога будет покрыта острыми камнями, как бритвой разрезающими вам ноги, вы все раво выберете именно эту дорогу. Вы полагаете, что любите вашего спутника, идущего той же дорогой, но ваша любовь длится столько времени, сколько он идет с вами. Когда вы замечаете, что он скоро перейдет перевал, вы бросаете его, вы е понимаете, чего он ждет от вас. Нет, не совсем так: вы разочарованы его ожиданиями. Он не имеет права ждать от вас чего бы то ни было, он должен бить вас, заставлять вас страдать, и вы побуждаете его к этому, вы выдумываете миллион причин, по которым он должен вас терзать, вы даете ему понять, что он может делать с вами все, что захочет, вы показываете ему, что готовы претерпеть любые страдания, и вы их претерпеваете, причем до такой степени, что все начинают считать вас мазохистом. Вы без конца терпите немыслимые страдания, но вот приходит Судный день, и вы, подведя вашего спутника к краю обрыва, толкаете его в спину, говоря: "Никто не заставлял меня страдать больше, чем он!" Он удивленно смотрит на вас и падает в пропасть. Вы несчастны, вас одолевает печаль, но именно эта печаль и является смыслом вашего существования. Вы убеждены, что любой, кто живет с вами рядом, однажды должен непременно упасть в пропасть. У вас нет иной цели и иного смысла в жизни.

17:47 

Уильям Шекспир "Гамлет". Перевод Алексея Цветкова

...Теперь один.
Какой же я прохвост и низкий раб!
Не жутко ли, что этот лицедей
В фантазии, в своей поддельной страсти
Так душу подчинил воображенью,
Что как бы врос в свой образ без остатка,
До слез в глазах, до ужаса в лице,
До срывов голоса, и каждый штрих
Послушен замыслу. А повод кто?
Гекуба?
На кой она ему и кто он ей,
Чтоб слезы лить? И что бы сделал он,
Имея повод к действию и страсти,
Как у меня? Он затопил бы сцену
Слезами, опалил бы речью уши,
Сводя с ума виновных, ужасая
Свободных и в соблазн вводя невежд,
Он изумил бы зрение и слух.
Тогда как я, безвольный негодяй,
Витаю в тучах и ни слова молвить
Не в силах, даже в пользу короля,
На чье имущество и жизнь злодейски
Простерли руку. Разве я не трус?
Кто скажет мне “подлец” и двинет в челюсть?
Кто вырвет бороду, швырнет в лицо?
Оттянет нос? Впихнет мне в глотку ложь
До самых легких? Бросит мне упрек?
Ха!
О, Боже правый, поделом, ведь я
Лишь голубок, в ком мало нужной желчи
Карать порок, не то бы я давно
Откармливал стервятников окрестных
Начинкой негодяя. Да, подлец -
Бессовестный, неверный, похотливый!
О, мщение!
Ну я ли не осел? Смельчак не я ли?
Сын гнусно в гроб сведенного отца,
Кому велели мстить и ад, и небо,
Переливаю злость в слова, как блядь,
И руганью, как кухонный мужик,
Врачую душу. Горе мне, позор!
Ворочайтесь, мозги! Я вот слыхал,
Что в ходе представления злодеев
Иной из равновесья эпизод
Так выбивает, что они потом
В своих злодействах сами сознаются.
Убийство безъязыко, но найдет
Свой орган речи. Пусть актеры завтра
Сыграют перед дядей нечто вроде
Отцеубийства. Послежу за ним.
Возьму с поличным. Если побледнеет,
Дальнейшее понятно. Эта тень,
Что мне явилась, бесом быть могла,
А бес завлечь горазд. Возможно, он
Там слабость разглядел во мне, а слабость -
Его конек, он властелин над ней,
Нашлет проклятие. Нет, я найду
Потверже довод. Пьеса - вот, сынок,
Для королевской совести силок.

* * *

Так быть - или не быть? Вот в чем вопрос:
Достойней ли в душе служить мишенью
Пращам и стрелам яростной судьбы
Или противостать морям тревог
И пасть, противостав? Скончаться, спать
Спокойным сном и увенчать кончиной
Тоску и тысячу природных язв,
Которым плоть наследник - вот о чем
Мы только грезим! Умереть, уснуть,
Быть может, видеть сны - но здесь загвоздка,
Какие смертному посмертно сны
Приснятся вне телесной оболочки?
Мы в тупике, подобный оборот
Чреват крушением всей долгой жизни.
Кто снес бы времени позор и розги,
Гнет подлости, презренье гордеца,
Отвергнутую страсть, лень правосудья,
Чиновный раж, всю череду обид,
Отмеренных достойным от ничтожеств,
Коль выход - в обнаженном острие
Кинжала? Кто бы кротко нес поклажу
Усталой жизни, корчась и кряхтя,
Когда бы страх посмертногобезвестья,
Неведомой страны, из чьих пределов
Возврата нет, не убивал бы волю,
Не звал терпеть знакомую беду,
А не спешить навстречу неизвестным?
Так нас рассудок превращает в трусов,
Так слабость умозренья истребляет
В нас всей решимости врожденный пыл,
И дерзость всех поступков, как в потоке
Теченье, разбивается на струи,
Теряя имя действия. - О, нимфа,
Офелия, сочти в своих молитвах
Все прегрешения мои!

* * *

Моих деяний смрад восходит к небу,
На нем печать предвечного проклятья -
Братоубийство. Не идет молитва -
Хоть воля и намеренье остры,
Вина сильней и волю одолеет,
И, как зачинщик двух совместных дел,
Ни к одному не в силах приступить,
Бросаешь оба. Чертова рука -
Пусть вся от крови братской заскорузла,
Тебя ли не отмоет дождь небесный
До снежной белизны? На что и милость,
Как не затем, чтоб миловать злодейство?
Что есть молитва, не двойная ль сила,
Нас от паденья предостерегать
Иль падшего прощать? Тогда молюсь.
Грех в прошлом. Но какая же молитва
Подстать? “Прости мне подлое убийство”?
Нельзя, коль я уже заполучил
Все, для чего затеял преступленье:
Корону, Данию и королеву.
Как быть прощенным, не вернув добычи?
В юдоли нашей проклятой порой
Преступник развращает правосудье
И делится награбленным с судьей
Для подкупа. Но неподкупен суд
Небес. Его законы коренятся
В его природе, вот где мы должны
Представить язвы своего злодейства,
Все без утайки. Как же быть? Пытаться
Раскаяться? О, смертный мрак души,
Что тщится выбраться из бездн греха
И вязнет глубже. Ангелы, на помощь!
Колени - оземь. Ты, стальное сердце,
Расслабься мягче нежных мышц младенца.
Все может обойтись...

* * *

Как все против меня вступает в сговор
И гонит мстить! Что значит человек,
Коль все достоинство его природы -
Еда и сон? Животное, не больше.
Возможно ли, что тот, кто создал нас,
С предвиденьем и памятью вручил нам
Способности и разум божества
Для праздной траты? Даже если это
Забвенье скотское, или отсрочка
Трусливая в избытке умозренья,
В котором мудрости едва на четверть,
А трусости на три? Я не пойму,
Зачем живу, чтоб молвить: “Сделай так!”
Ведь повод есть, и сила есть, и средства
К поступку. А примеров всюду тьма.
Допустим, это доблестное войско
Изнеженного принца, чья гордыня
Божественным возбуждена огнем.
С презрением, наперекор испугу,
Торопятся, пренебрегая смертью
И всей своей судьбой, - чего бы ради?
Яичной скорлупы! Величье жеста
Не в достоверном поводе к отваге,
Для мужества хорош любой пустяк,
Коль ставка - честь. И кто же я тогда?
Отец - загублен. Мать - с пятном позора,
Смятение в рассудке, кровь кипит,
И все насмарку. Видеть со стыдом
Презренье к гибели у стольких тысяч,
Которым за мираж, за отблеск славы
Не жалко лечь в могилы - за клочок
Земли, где даже строй не развернуть,
Где места не сыскать для погребенья
Всех павших. Полно! С этих пор
Одна месть в мыслях - или в крови.

11:57 

Уильям Блейк

Чертоги времени (из поэмы "Мильтон")

Другие же Лоса сыны
сотворили Мгновенья, Минуты, Часы
Дни, Месяцы, Годы, Эпохи и Эры:
чудесные сооруженья!
И в каждом Мгновении - Ложе златое для тихого сна,
Мгновение - это биение жилки на вашем виске,
А между Мгновеньями нежные Дочери Бьюлы
С материнской заботою потчуют Спящих на Ложах.
А у каждой Минуты лазурный Шатер
с шелковистым Покровом,
А у каждого Часа златые Врата с резьбою искусной,
Дни и Ночи забраны медными
Стенами с адамантовыми Вратами,
И сияют врата, и сверкают на них надлежащие знаки,
А у каждого Месяца - ввысь уходящая Насыпь,
мощенная серебром,
А у каждого Года - прочная Цитадель
с высокими Башнями,
А у каждой Эпохи - рвы с Мостами из серебра и злата,
А каждые Семь Эпох опоясаны Жарким Огнем,
А Семь Эпох - это Cемь Колен,
или Двести Лет, где любому
Мгновенью, Минуте и Часу, Дню, Месяцу,
Году положены Стражи,
Творенье Волшебных рук Четырех Стихий,
Стражи - Ангелы Провидения, бдящие вечно.
Каждый Миг, что короче биения жилки
на вашем виске,
Вмещает Шесть Тысяч Лет и имеет такую же цену,
Ибо в этот Миг свершается Слово Поэта,
все величайшие
События начинаются и замышляются в этот Миг,
Не дольше Мгновенья, биения жилки на вашем виске.

Перевод Марии Фаликман




Ах, подсолнух, у суток в плену
Солнцу вторивший неутомимо,
Рвался ты в золотую страну,
Где кончается путь пилигрима.

Где юнец, что от страсти зачах,
В снежном саване дева младая
Воскресают с надеждой в очах -
Вот о чем ты мечтал, увядая.

Перевод Марии Фаликман



Библии и прочие священные тексты стали причиной следующих заблуждений.
Что в человеке два реально существующих начала: Тело и Душа.
Что жизненная Сила, которую считают Злом, исходит лишь от Тела, а Разум, который есть Добро - лишь от Души.
Что за следование велениям жизненной Силы человек обречен Богом на вечные муки.




Тропа излишеств ведет в палаты мудрости.

Благоразумие - это богатая уродливая старая дева,
которую обхаживает Бессилие.

Кто желает, но не делает, плодит чуму.

Тюрьмы строят из камней закона,
бордели - из кирпичей религии.

Всё бесспорное прежде существовало лишь в воображении.

Тигры гнева мудрее кляч назидания.

Червь отложит яйца на лучшие листья,
священник наложит проклятие на чистейшие радости.

Лучше удавить дитя в колыбели, чем лелеять неисполненные желания.

У человека нет Тела, отдельного от Души - то, что называют Телом, есть лишь часть Души, доступная пяти чувствам.

Как знать, может быть, в любой птице, летящей в вышине, сияет безмерный мир восторга, недоступный вашим пяти чувствам?

Творения времени пробуждают любовь вечности.

Истину нельзя рассказать так, чтобы ее поняли; надо, чтобы в нее поверили.

За пределами Сущего - пустота, и если в нее войти, она поглощает себя самое и становится лоном, таков был одр Альбиона.

Нет ничего умней слезы.

Чем полудружба, горше нет вражды...

20:35 

Уильям Вордсворт

Сначала лучшие умрут, а тот, кто сердцем черств и сух, дотлеет до конца.
“Разрушенная хижина” (1798)

Как в музыке гармония и лад
Всем правят, так и человека ум
Устроен. Некоей незримой силой
Все элементы, чуждые друг другу,
В нем сведены в поток единый. Так
И страхи ранние мои, и беды,
Сомнения, метания, тревоги,
Неразбериха чувств моих и мыслей
Становятся покоем, равновесьем,
И я тогда достоин сам себя.
Что ж остается мне? Благодарить
За все, за все, до самого конца.
Однако же Природа, с юных лет
Своих питомцев закаляя, часто
Завесу облаков над ними рвет,
Как бы при вспышке молнии - так первым
Их удостаивая испытаньем,
Наимягчайшим, впрочем; но порой
Угодно ей, с той же благою целью,
Устраивать им встряску посильней.

"Прелюдия, или Становление сознания поэта"

Absit invidia verbo.

главная