Ты мой суд человеческий.

1910

Почти ни одно слово, что я пишу, не подходит другому, я слышу, как согласные с металлическим лязгом трутся друг о друга, а гласные подпевают им, как негры на подмостках. Сомнения, как кольцом, окружают каждое слово, я вижу их раньше, чем само слово, - да что я говорю! - я вообще не вижу слова, я выдумываю его. Но это было бы еще не самым большим несчастьем, если бы я мог выдумывать слова, которые отвели бы трупный запах в сторону, чтобы он не ударял сразу в нос мне и читателю.

Если бы французы по натуре своей были немцами, как бы тогда восхищались ими немцы!

1911

Первая и последняя буква - начало и конец моего чувства пойманной рыбы.

В газетах, в разговоре, в канцелярии часто прельщает яркость языка, затем порожденная нынешней слабостью надежда на внезапное и потому особенно сильное озарение уже в ближайший момент, или одна лишь самоуверенность, или просто халатность, или сильное в данный момент впечатление, которое во что бы то ни стало хочешь свалить на будущее, или мнение, будто нынешний подъем оправдает всякую разнузданность в будущем, или радость от фраз, которые посредине одним-двумя толчками поднимаются и заставляют постепенно раскрыть рот во всю ширь, а затем закрыть даже слишком быстро и судорожно, или намек на возможность решительного, основанного на ясности мнения, или желание дать уже законченной речи возможность дальнейшего плавного течения, или потребность спешно бросить, если нужно, на произвол судьбы тему, или отчаяние, ищущее исходя для своего тяжкого дыхания, или стремление к свету без тени - все это может заставить прельститься фразами, подобными следующим: "Книга, которую я сейчас закончил, лучшая из всех, что я до сих пор читал" или: "Так хороша, как никакая другая из читанных мною".

Я сижу в своей комнате, как в главном штабе шума всей квартиры.

Шиллер однажды сказал:главное (или нечто подобное) - "претворить аффект в характер".

Бесспорно мое отвращение к антитезам. Хотя они производят впечатление неожиданности, они не ошеломляют, потому что всегда лежат на поверхности, если они и были неосознанными, то лишь малого недоставало для осознания их. Они, правда, создают ощущение основательности, полноты, непрерывности мысли, но это подобно фигуре в вертящемся колесе; мы гоняем по кругу свою незначительную мысль. Они кажутся разными, но лишены нюансов; они набухают, словно от воды, под рукой, первоначально они сулят проникновение в бесконечность, а сводятся к одним и тем же неизменным средним величинам. Они замыкаются на самих себе, их нельзя развить, они указывают отправную точку, но это всего лишь пустоты, стремительный бег на месте, они тянут за собой, как я показал, новые антитезы. Пусть же они и притянут их все к себе, раз и навсегда.

...нет на свете ничего более далекого от какого-либо переживания, например грусти, вызванной смертью друга, чем описание этого переживания.

...столько людей в течение целого вечера соглашаются пережить столько волнений (на сцене кричат, воруют, обворовывают, докучают, злословят, унижают), и в этой пьесе, если смотреть ее зажмурив глаза, так много беспорядочных человеческих голосов и выкриков.

Я непунктуален, потому что не чувствую боли ожидания. Я ожидаю, как вол. Когда передо мною хотя бы неясно вырисовывается цель моего нынешнего существования, я поддаюсь слабости и становлюсь столь тщеславным, что ради этой цели охотно все переношу. Если бы я был влюблен, что только не было бы мне тогда под силу! Как долго дожидался я много лет назад под аркадой на Ринге, пока не проходила мимо М., если даже она шла со своим возлюбленным. Я пропускал условленное время встреч отчасти из-за небрежности, отчасти из-за того, что мне неведома боль ожидания, но отчасти и ради новых сложных целей - ради того, чтобы обновить ощущение неуверенных поисков тех лиц, с которыми я условился, то есть опять-таки чтобы погрузиться в долгое неуверенное ожидание. Уже из того, что ребенком я испытывал нервный страх перед ожиданием, можно заключить, что я был предназначен для чего-то лучшего и что я вместе с тем предчувствовал свое будущее.

Даже маленькое сочинение трудно закончить не потому, что наше чувство для окончания требует огня, которого не может породить действительное содержание, - трудно скорее потому, что даже маленькое сочинение требует от автора самоудовлетворенности и погруженности в самого себя, выйти из которой в атмосферу привычного дня без твердой решимости и внешнего побуждения трудно, так что прежде чем закруглить сочинение и тихо отойти от него, автор, гонимый тревогой, срывается с места и потом вынужден извне, руками, которые должны не только работать, но и за что-то держаться, завершить окончание.

1912

Я был мудрым, если угодно, потому что в любое мгновение готов был умереть, но не потому, что выполнил все возложенное на меня, а потому, что ничего из всего этого не сделал и не мог даже надеяться когда-нибудь сделать хоть часть.

...индивидуальность писателя в том главным образом и состоит, что свои недостатки каждый прикрывает на свой особый манер.

Картина недовольства, которую являет собой улица: каждый отталкивается от того места, где стоит, чтобы уйти.

Истории, рассказанные вчера Х. в канцелярии. Каменщик, который выпросил у него на шоссе лягушку и, держа ее за лапки, после трех откусов проглотил сначала головку, затем туловище и наконец лапки. Лучший способ убивать кошек, слишком цепляющихся за жизнь: сдавить между закрытыми дверями шею и потянуть за хвост. Его отвращение к насекомым. Во время военной службы однажды ночью у него зачесалось под носом, во сне он ткнулся туда рукой и что-то раздавил. Это "что-то" оказалось клопом, и вонь его преследовала несколько дней.
Четверо съели вкусно приготовленное жаркое из кошек, но лишь трое знали, что они ели. После еды эти трое начинают мяукать, но четвертый не хочет верить - только тогда, когда ему показали окровавленную шкурку, он поверил, не смог быстро выбежать, чтобы его вырвало, и две недели тяжело болел.
Тот каменщик ел только хлеб и случайно добытые фрукты или живность и пил только водку. Спал он в кирпичном сарае кирпичного завода. Однажды Х. в сумерках встретил его в поле. "Остановись, - сказал каменщик, - иначе..." Х. шутки ради остановился. "Дай мне сигарету", - сказал тот. Х. дал. "Дай еще одну!" - "Так, еще одну тебе нужно?" - спросил Х., держа на всякий случай наготове дубинку в левой руке, и так ударил его правой в лицо, что у того выпала сигарета. Трусливый и слабый, как всякий пьяница, каменщик сразу убежал.


1913

Беспрерывное представление о широком кухонном ноже, быстро и с механической ритмичностью вонзающемся в меня сбоку и срезающем тончайшие поперечные полосы, которые при быстрой работе отскакивают в сторону почти свернутыми в трубку.

Плакал над отчетом о суде над двадцатитрехлетней Марией Абрахам, задушившей из-за нужды и голода девятимесячную дочь Барбару мужским галстуком, который она носила вместо подвязки и сняла с ноги. Совершенно шаблонная история.


Высказанная мною вслух мысль сразу же и окончательно теряет значение; будучи записанной, она тоже всегда его теряет, зато иной раз обретает новый смысл.

Особый метод мышления. Оно пронизано чувствами. Все, даже самое неопределенное, воспринимается как мысль (Достоевский).

Разговоры лишают все мои мысли важности, серьезности, истинности.

Он сидит в себе, как искусный гребец в своей лодке.

В сущности, я бездарный, невежественный человек, который, не принуждали бы его ходить в школу - не по доброй воле, но и едва ли замечая принуждение, - способен был бы забиться в собачью конуру, вылезая из нее только тогда, когда ему приносят жратву, и забираясь обратно, проглотив ее.

Меня захватывает чтение дневника. Не в том ли причина, что во мне нет сейчас ни малейшей уверенности в настоящем? Все мне кажется сконструированным. Любое замечание, любой случайный взгляд все переворачивает во мне, даже забытое, совершенно незначительное. Я не уверен в себе больше, чем когда бы то ни было, лишь насилие жизни ощущаю я. И я совершенно пуст. Я подобен овце, потерянной ночью в горах, или овце, бегущей вслед за этой овцой. Быть таким потерянным и не иметь даже сил это оплакать.
Я нарочно хожу по улицам, где есть проститутки. Когда я прохожу мимо них, меня возбуждает эта далекая, но тем не менее существующая возможность пойти с одной из них. Это вульгарно? Но я не знаю ничего лучшего, и такой поступок кажется мне, в сущности, невинным и почти не заставляет меня каяться. Только хочу я толстых, пожилых, в поношенных, но благодаря разным накидкам кажущихся пышными платьях. Одна из них, по-видимому, уже знает меня. Я встретил ее сегодня после обеда, она была еще не в профессиональном наряде, непричесанная, без шляпы, в простой рабочей блузе, как кухарка, и несла большой сверток, вероятно белье к прачке. Ни один человек, кроме меня, не нашел бы в ней ничего соблазнительного. Мы мельком посмотрели друг на друга. Теперь, вечером, когда стало прохладно, я увидел ее на противоположной стороне узкого, ответвляющегося от Цельнергассе переулка, где она обычно поджидает клиентов; она была в облегающем желтовато-коричневом пальто. Я дважды оглянулся на нее, она ответила на мой взгляд, но я прямо-таки сбежал от нее.


Со стороны глядя, это ужасно - умереть взрослым, но молодым, еще страшнее покончить с собой. Уйти из жизни в полном смятении, которое имело бы смысл, если бы ему суждено было продлиться, утратив все надежды, кроме одной-единственной, что по великому счету твое появление на свет будет считаться как бы несостоявшимся.

Умереть сейчас значило бы не что иное, как погрузить Ничто в Ничто, но чувства не могли бы с этим примириться, ибо можно ли, даже ощущая себя как Ничто, сознательно погрузить себя в Ничто,причем не просто в пустое Ничто, а в Ничто бурлящее, чье ничтожество состоит лишь в его непостижимости.

Страх перед глупостью. Глупость видится в каждом чувстве, стремящемся прямо к цели, заставляющем забыть обо всем остальном. Что же тогда не глупость? Не глупость - это стоять, как нищий у порога, в стороне от входа, постепенно опускаться и погибнуть. Но П. и О. все-таки отвратительные глупцы. Необходимы глупости более великие, чем их носители. Но как отвратительны мелкие глупцы, которые тщатся совершить великие глупости. А разве не таким же выглядел Христос в глазах фарисеев?

Психологические толкования вроде: вчера я был таким-то, и это потому, что.... а сегодня я такой-то, и это потому... Все это неправда - не потому и не потому и, следовательно, не таким-то и таким-то. Надо спокойно разбираться в себе, не торопиться с выводами, жить так, как подобает, а не гоняться, как собака за собственным хвостом.

Невозможно учесть и оценить все обстоятельства, которые в тот или иной момент влияют на настроение или даже определяют и само настроение, и оценку его, потому неправильно говорить, что вчера я чувствовал себя уверенным, сегодня я в отчаянии. Такого рода различия свидетельствуют лишь о том, что человек хочет поддаваться самовнушениям и вести жизнь, по возможности обособленную от самого себя, спрятавшись за предрассудками и химерами, отчасти искусственную, подобно тому как кто-нибудь в углу трактира, спрятавшись за стаканчиком шнапса, развлекает сам себя совершенно ложными, беспочвенными фантазиями и мечтами.

Моя вступительная фраза: "Открывая сегодняшнюю дискуссию, я должен выразить сожаление по поводу того, что она состоится".

1914

Все, что возможно, происходит; возможно лишь то, что происходит.

Так почему не сделать этого нынешней ночью? Я заранее представляю себе болтливых гостей, которые придут сегодня вечером к родителям, они будут разглагольствовать о жизни и о том, какие условия необходимо создать для нее, - но я прикован к общепринятому, живу, целиком увязнув в жизни, я не сделаю этого, я совершенно холоден, мне грустно оттого, что ворот рубашки давит мне шею, я проклят, задыхаюсь в тумане.

Только люди, пораженные одинаковым недугом, понимают друг друга. Объединенные характером страдания в один круг, они поддерживают друг друга. Они скользят по внутренним краям своего круга, уступают друг другу дорогу или в толпе осторожно подталкивают друг друга. Один утешает другого в надежде на то, что утешение это возымеет обратное действие на него самого, или страстно упивается этим обратным действием. Каждый обладает только опытом, который дает ему его страдание, тем не менее в рассказах товарищей по несчастью этот опыт выглядит неслыханно многообразным. "Так обстоит с тобой дело, - говорит один другому, - и, вместо того чтобы жаловаться, благодари Бога, что именно так оно обстоит, ибо, будь оно по-другому, это навлекло бы на тебя такое-то и такое-то несчастье, такой-то или такой-то позор". Откуда это ему известно? Судя по его высказыванию, он ведь принадлежит к тому же кругу, что и его собеседник, у него такая же потребность в утешении. А люди одного круга знают всегда одно и то же. Положение утешающего ни на йоту не лучше положения утешаемого. Поэтому их беседы лишь соединение самовнушений, обмен пожеланиями. То один глядит в землю, а другой на птицу в небе (вот и все различие между ними). То их объединяет одна надежда, и оба, голова к голове глядят в бесконечные дали небес. Но понимание своего положения обнаруживается лишь тогда, когда они оба опускают голову и один и тот же молот обрушивается на них.

"Швейцар низко склонился перед ним. Иосиф едва взглянул на него, не поздоровавшись. "Эти молчаливые прислужники делают все, чего от них ожидают, - подумал он. Раз я думаю, что он незаметно наблюдает за мной, значит, он действительно делает это". И он еще раз, опять без приветствия, оглянулся на швейцара; тот повернулся лицом к улице и смотрел на покрытое облаками небо".

Пожалуй, всякий директор недоволен своими служащими, разница между служащими и директорами слишком велика, чтобы ее могли выровнять одни лишь приказы директора и одно лишь послушание служащих. Только обоюдная ненависть приводит к выравниванию и придает законченность всему делу.

Хорошее испытание меры несчастья - дать человеку совладать с собой в одиночестве. Одиночество могущественней всего и гонит человека обратно к людям.

Родители, ожидающие от своих детей благодарности (есть даже такие, которые ее требуют), подобны ростовщикам: они охотно рискуют капиталом, лишь бы получить проценты.

Только гибель производит впечатление.

Каждый любит другого таким, каков тот есть. Но с таким, каков тот есть, он не сможет, думает он, жить.

При известной степени самопознания и при других благоприятствующих наблюдению за собой условиях неизбежно будешь время от времени казаться себе отвратительным. Любой критерий хорошего - сколь различны бы ни были мнения на сей счет - будет представляться слишком высоким. Придется признаться себе, что являешься не чем иным, как крысиной норой жалких задних мыслей. Даже малейший поступок не будет независим от этих жалких мыслей. Эти задние мысли будут такими грязными, что, анализируя свое поведение, не захочешь даже продумать их, а ограничишься взглядом на расстоянии. Эти задние мысли будут обусловливаться не каким-то, скажем, корыстолюбием - корыстолюбие по сравнению с ним показалось бы идеалом добра и красоты. Грязь, которую обнаружишь, будет существовать во имя самой себя, ты познаешь, что явился на этот свет, насквозь пропитанный ею, из-за нее же, неузнанный или слишком хорошо распознанный, отойдешь в мир иной. Эта грязь будет самым глубоким слоем земли, которого только можно достичь, но этот самый глубокий слой будет состоять не из лавы, а из грязи. Она будет началом и концом,и даже сомнения, которые породит самоанализ, очень скоро станут столь же вялыми и самодовольными, как свинья, валяющаяся в навозной жиже.

Будь я посторонним человеком, наблюдающим за мной и за течением моей жизни, я должен был бы сказать, что все должно окончиться безрезультатно, растратиться в беспрестанных сомнениях, изобретательных лишь в самоистязании. Но как лицо заинтересованное, я - живу надеждой.

Как бы мал я ни был, нет никого, кто понимал бы меня полностью. Иметь человека, который понимал бы, жену например, - это значило бы иметь опору во всем, иметь бога. Оттла понимает кое-что, даже много, Макс,Феликс - кое-что, иные, как Э., понимают лишь частности, но зато уж с отвратительной дотошностью, Ф., возможно, совсем ничего не понимает, правда, при бесспорно существующей между нами внутренней связи это создаем особое положение. Порой мне казалось, что она понимает меня, сама об этом не ведая, - например, когда она ожидала меня, невыносимо тосковавшего по ней, на станции подземной железной дороги; стремясь как можно скорее увидеть ее и думая, что она ждет меня наверху, я чуть не пробежал мимо нее, но она молча схватила меня за руку.

Кажется, самое подходящее место для того, чтобы вонзить нож, - между горлом и подбородком. Поднимаешь подбородок и вонзаешь нож в напряженные мышцы. Но это только кажется, будто оно самое подходящее. Надеешься увидеть, как великолепно хлынет кровь и порвется сплетение сухожилий и сочленений, будто в ножке жаренной индейки.

Почему бессмысленны вопросы? Жаловаться - значит задавать вопросы и ждать ответа. Но на вопросы, которые не отвечают сами себе при возникновении, никогда не получить ответа. Между вопрошающим и отвечающим нет расстояний. Никаких расстояний преодолевать не надо. Потому вопросы и ожидание бессмысленны.

1916

Все забыть. Открыть окна. Вынести все из комнаты. Ветер продует ее. Будешь видеть лишь пустоту, искать по всем углам и не найдешь себя.

Какой я? Жалкий я. Две дощечки привинчены к моим вискам.

Пытка совместной жизни. Она держится отчужденностью, состраданием, похотью, трусостью, тщеславием, и только на самом дне, быть может, узенький ручеек, который заслуживает быть названным любовью, который бесполезно искать, - он сверкнул лишь однажды на кратчайший миг.

Прими меня в свои объятья, в них - глубина, прими меня в глубину, не хочешь сейчас - пусть позже.

Сжалься надо мной, я грешен до самой глубины своего существа. Но у меня были задатки не совсем ничтожные, небольшие хорошие способности - неразумное существо, я расточил их втуне, и теперь, когда, казалось бы, все могло бы обернуться мне во благо, теперь я близок к гибели. Не толкай меня к потерянным. Я знаю, это говорит смешное себялюбие, смешное и со стороны, и даже вблизи, но раз уж я живу то я имею право и на себялюбие живого, и если живое не смешно, тогда не смешны и его обычные проявления. Жалкая диалектика!

Если я обречен, то обречен не только на гибель, но обречен и на то, чтобы до самой смерти сопротивляться.

Странный судебный обычай. Палач закалывает приговоренного в его камере. причем никто не имеет права присутствовать при этом. Приговоренный сидит за столом и заканчивает письмо или последнюю трапезу. Стук в дверь, входит палач. "Ты готов?" - спрашивает он. Вопросы и распоряжения еу строго предписаны, он не имеет права отступать от них. Приговоренный, вначале вскочивший со своего места, снова садится и сидит, уставившись перед собой или уткнувшись лицом в руки. Так как палач не получает ответа, он открывает на нарах свой ящик с инструментами, выбирает кинжалы и пытается еще наточить их. Уже очень темно, он достает небольшой переносной фонарь и зажигает свет. Приговоренный незаметно поворачивает голову в сторону палача, но, увидев, чем тот занят, содрогается, отворачивается и не хочет больше ничего видеть. "Я готов", - говорит палач спустя некоторое время.
"Готов? - вскрикивает приговоренный, вскакивает и теперь уже открыто смотрит на палача. - Ты не убьешь меня, не положишь на нары и не заколешь, ты же человек, ты можешь казнить на помосте. с помощниками,перед судебными чиновниками, но не здесь, в камере, не просто как человек человека". И так как палач, склонившись над ящиком, молчит, приговоренный добавляет спокойнее: "Это невозможно". Но так как и теперь палач продолжает молчать, приговоренный еще говорит: "Именно потому, что это невозможно, ввели этот странный судебный обычай. Форма еще должна быть соблюдена, но смертную казнь уже не нужно приводить в исполнение. Ты доставишь меня в другую тюрьму, там я, наверное, еще долго пробуду, но меня не казнят". Палач достает еще один кинжал, завернутый в вату, и говорит: "Ты, кажется, веришь в сказки, где слуга получает приказ погубить ребенка, но вместо этого отдает его сапожнику в учение. То сказка, а здесь не сказка".


Воспитание как заговор взрослых. Разными обманами. в которые мы сами, правда в другом смысле, верим, мы завлекаем играющих на свободе детей в наш темный дом.

Ничем не заменимое значение неистовствующих пороков состоит в том, что они встают во всю свою величину и силу и все их видят, даже если сопричастная возбужденность позволяет увидеть лишь их слабое мерцание.

К матросской жизни не приучишь упражнениями в луже, зато чрезмерной тренировкой в луже можно убить способность сделаться матросом.

Одно из четырех условий, предложенных гусистами католикам как основа для объединения, заключалось в том, что все смертные грехи, к числу которых относились "обжорство, пьянство, разврат, ложь, клятвопреступление, ростовщичество, присвоение церковных денег", должны караться смертью. Одна партия требовала даже предоставить право любому совершить казнь, если он обнаружит, что кто-либо запятнал себя одним из названных грехов.

Мы вправе собственной рукой замахнуться кнутом на себя.

1917

Когда я проверяю себя своей конечной целью, то оказывается, что я, в сущности, стремлюсь не к тому, чтобы стать хорошим человеком и суметь держать ответ пред каким-нибудь высшим судом, - совсем напротив, я стремлюсь обозреть все сообщество людей и животных, познать его главные пристрастия, желания, нравственные идеалы, свести их к простым нормам жизни и в соответствии с ними самому как можно скорее стать таким, чтобы быть непременно приятным, и притом (вот в чем фокус) настолько приятным, чтобы, не теряя всеобщей любви, я, как единственный грешник, которого не поджаривают, мог открыто, на глазах у всех обнажить все присущие мне пороки. Короче говоря, меня интересует только суд человеческий, притом и его я хочу обмануть, конечно, без обмана.

1921

Я не думаю, будто есть люди, чье внутреннее состояние подобно моему, тем не менее я могу представить себе таких людей но чтобы вокруг их головы все время летал, как вокруг моей, незримый ворон, этого я себе даже и представить не могу.

Легко вообразить, что каждого окружает уготованное ему великолепие жизни во всей его полноте, но оно скрыто завесой, глубоко спрятано, невидимо, недоступно. Однако оно не злое, не враждебное, не глухое. Позови его заветным словом, окликни истинным именем, и оно придет к тебе. Вот тайна волшебства - оно не творит, а взывает.

Моисей не дошел до Ханаана не потому, что его жизнь была слишком короткой,а потому, что она человеческая жизнь.

Тому, кто при жизни не в силах справиться с жизнью, одна рука нужна, чтобы отбиваться от отчаяния, порожденного собственной судьбой, - что удается ему плохо, - другой же рукой он может записывать то, что видит под руинами, ибо видит он иначе и больше, чем окружающие: он ведь мертвый при жизни и все же живой после катастрофы. Если только для борьбы с отчаянием ему нужны не обе руки и не больше, чем он имеет.

Чувство полнейшей беспомощности.
Что связывает тебя с этими крепко осевшими, говорящими, остроглазыми телами теснее, чем с какой-нибудь вещью, скажем с ручкой для письма в твоей руке? Уж не то ли, что ты их породы? Но ты не их породы, потому-то ты и задался таким вопросом.
Эта четкая ограниченность человеческого тела ужасна.
Странная, непостижимая сила предотвращает гибель, молча направляет. Сам собой напрашивается абсурдный вывод: "Что касается меня, я давно бы погиб". Что касается меня.

Непреложная необходимость в самонаблюдении: если за мною кто-то наблюдает, я, естественно, тоже должен наблюдать за собой, если же никто другой не наблюдает за мною, тем внимательнее я должен наблюдать за собой сам.

Из одного письма: "Оно согревает меня в эту грустную зиму". Метафоры - одно из многого, что приводит меня в отчаяние, когда пишу.
Несамостоятельность писания, зависимость от служанки, топящей печь, от кошки, греющейся у печи, даже от бедного греющегося старика. Все это самостоятельные, осуществляющиеся по собственным законам действия, только писание беспомощно, существует не само по себе, оно - забава и отчаяние.

Разумеется, очень хорошо, если можешь спокойно написать: "Задохнуться - это невообразимо страшно. Ну конечно же, невообразимо, следовательно, опять-таки ничего не написано.

1922

Исходная точка этой гонки - человечество. Одиночество, которое издавна частично мне навязали, частично я сам искал, - но и искал разве не по принуждению? - это одиночество теперь непреложно и беспредельно. Куда оно ведет? Оно может привести к безумию - и это, кажется, наиболее вероятно, - об этом нельзя больше говорить, погоня проходит через меня и разрывает на части. Но я могу - могу ли? - пусть в самой малой степени и уцелеть, сделать так, чтобы погоня несла меня. Где я тогда окажусь? "Погоня" - лишь образ, можно также сказать "атака на последнюю земную границу", причем атака снизу, со стороны людей, и поскольку это тоже лишь образ, можно заменить его образом атаки сверху, на меня.

Мгновение раздумий. Будь доволен, учись (учись, сорокалетний!) жить мгновением (ведь когда-то ты умел это). Да, мгновением, ужасным мгновением. Оно не ужасно, только страх перед будущим делает его ужасным. И конечно, взгляд в прошлое.

Так бывало во время величайших битв мировой истории. Мелочи решали исход мелочей.

Страх - это несчастье, но из этого не следует, что мужество - счастье, счастье - это бесстрашие, а не мужество, которое, возможно, требует больше, нежели силы (в моем классе, пожалуй, было только два еврея, обладавших мужеством, и оба еще в гимназии или вскоре после ее окончания застрелились), итак, не мужество, а бесстрашие, спокойное, с открытым взглядом, способное все вынести. Не принуждай себя ни к чему, но не будь несчастен из-за того, что ты не принуждаешь себя, или из-за того, что тебе приходится принуждать себя, когда нужно это делать. И если ты не принуждаешь себя, не избегай блудливо возможностей принуждения. Разумеется, так ясно не бывает никогда, или нет - это всегда так ясно.

Бесконечное, глубокое, теплое, спасительное счастье - сидеть возле колыбели своего ребенка, напротив матери.
Здесь есть что-то и от чувства: теперь дело не в тебе, а ты только того и хочешь. Другое чувство у бездетного: все время дело в тебе, хочешь ты того или нет, в каждое мгновение, до самого конца, в каждое разрывающее нервы мгновение, все время дело в тебе, и все безрезультатно. Сизиф был холостяком.

У жизни столько бесконечно сильных доводов, что в ней не остается места для справедливости и несправедливости. Как не можешь ты рассуждать о справедливости и несправедливости в преисполненный отчаяния смертный час, так не можешь ты рассуждать о них и в преисполненной отчаяния жизни. Достаточно уже и того, что стрелы точно подходят к ранам, нанесенным ими.

Без предков, без супружества, без потомков, с неистовой жаждой предков, супружества, потомков. Все протягивают мне руки: предки, супружество, потомки, - но слишком далеко от меня.
Для всего существует искусственный, жалкий заменитель: для предков, супружества, потомков. Его создают в судорогах и, если не погибают от этих судорог, гибнут из-за безотрадности заменителя.

Медленье перед рождением. Если существует перемещение душ, то я еще не на самой нижней ступени. Моя жизнь - это медленье перед рождением.

Когда я был еще доволен, я хотел быть недовольным и всеми средствами, которые предоставлялись мне временем и традициями, загонял себя в недовольство, но хотел иметь возможность возврата. Итак, я всегда был недоволен, в том числе и своим довольством. Характерно, что при достаточной последовательности комедию всегда можно претворить в действительность. Мой духовный упадок начался с детской, правда по-детски сознательной, игры. Например, я заставлял лицевые мускулы искусственно подергиваться, шел со скрещенными на затылке руками по Грабену. Детская отвратительная, но успешная игра. (Нечто подобное было и с развитием сочинительства, но развитие это, к сожалению, потом застопорилось.) Раз возможно таким способом насильно навлечь на себя несчастье, значит, все можно насильственно привлечь. Как бы ни казалось, что весь ход моего развития опровергает мое рассуждение, и как бы такая мысль вообще ни противоречила моему существу, я никак не могу признать, что первые начала моего несчастья были внутренне необходимы, а если даже и была в них необходимость, то не внутренняя, они налетали, как мухи, и, как мух, их легко было прогнать.

То, что раньше было разделяющей полосой, теперь стало стеной, или горой, или, вернее, могилой.

Спастись бегством нельзя нигде.

Еще не родиться - и уже быть обреченным ходить по улицам и разговаривать с людьми.

Вечная молодость невозможна; не будь даже другого препятствия, самонаблюдение сделало бы ее невозможной.

Неправильно, когда говорят о ком-нибудь: ему хорошо, он мало страдал; правильнее было бы: он был таким, что с ним ничего не могло случиться; самое правильное: он все перенес, но все в один-единственный момент; как могло с ним что-нибудь еще случиться, если вариации страдания в действительности или благодаря его могущественному слову полностью были исчерпаны.

1923

И все-таки. Никакого "и все-таки", как бы испуганно и напряженно ты ни смотрела на меня...

Все более боязлив при писании. Это понятно. Каждое слово. повернутое рукою духов - этот взмах руки является их характерным движением, - становится копьем, обращенным против говорящего. Особенно такого рода замечания. И так до бесконечности. Одно только утешение: это случится, хочешь ты или нет. А если ты и хочешь, это поможет лишь совсем немного. Но вот что больше чем утешение: ты тоже имеешь оружие.

@темы: Цитаты, Франц Кафка, Литература